Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

Вчера у меня было несколько граммофонных пластинок, которые напомнили мне об «Эллерсли». Я гадаю, почему мы никогда не были слишком уж счастливы и почему все это произошло – Давным-давно, когда мы принадлежали друг другу, все было гораздо лучше, и окружающее пространство было теплее – Неужели мы не можем как-нибудь это вернуть – хотя бы в воображении?

Книга пришла – огромное спасибо —

Дорогой, я буду так рада тебя повидать —

Иногда доводит до отчаяния такое беспросветное одиночество – да и ты вряд ли так уж счастлив в гостиничном номере – Мы ужасно привыкли быть друг у друга —

Доктор Форель сказал мне спросить у тебя, бросил ли ты пить – вот я и спрашиваю —

62. Скотту

[Осень 1930]

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дражайший, любимый мой —

Жизнь без тебя холодна и формальна, маска смерти как таковая. В семь часов я приняла ванну, но тебя не было в соседней комнате, чтобы превратить ее в крещение всего того, о чем я думала.

В восемь часов я отправилась на гимнастику, но тебя не было там, чтобы обратить движение в дуновение ветерка.

В девять часов я отправилась ткать, и старик в белой блузе провозглашал свои заклинания, но там не было тебя, чтобы его ноющий голос казался духовным.

В полдень я играла в бридж и наблюдала за профилем доктора Фореля, рассекающим небо в контражуре —

Весь дождливый вечер я писала мокрые слова и ощущала, как отсырела изнутри, и думала о тебе – Когда некая особа пересекает твой высокий лоб и соскальзывает в милые долины вокруг любимых уст – это как Ганнибал, переходящий через Альпы – я люблю тебя, дорогой. Ты ходишь не как субъект, перепахивающий бурю, но как человек, очень удивленный своим средством передвижения, едва касающийся земли, словно каждый шаг – экспериментальный —

А ты прелесть, и должно быть ужасно, когда некто вечно пытается проникнуть в тебя, как это делаю я —

Спокойной ночи, Мой Драгоценный

63. Скотту

[Осень 1930]

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Хотела бы я тебя повидать: я уже позабыла, каково это оказаться вживую с живым разумом. Было так приятно получить открытку с твоей особой реакцией на Ко. Твои письма – это всего лишь уклончивые фразы, которые ты мог бы написать Скотти, и они не помогают распутать тот бесконечный психологический беспорядок, в котором я барахтаюсь. Я ежедневно слежу за тем, как относится ко мне медсестра, а потом выискиваю свои симптомы в книге доктора Фореля. Дорогой, почему мое невежество в медицинских вопросах, которые никогда не казались мне особенно интересными, низводит меня до психического состояния ребенка? Я знаю, что мой разум смутен и недисциплинирован, и мне известна лишь малая толика вещей, но это не имеет никакого отношения к мозговым процессам.

Граммофон сломался. Чуднó, как звучит Стравинский в этой атмосфере. Ощущение, словно просишь прощения – Ужасно возбуждает – Прокофьев лучше. Есть ли пластинки «Fils Progique»?[108] Ужасно бы хотелось. Мне нравится визуальная музыка. Наверное, поэтому я люблю оперу. Абстракции слишком эмоциональны, в любой области, так что почти невыносимы.

Я не знаю, как мы собираемся повернуть время вспять, ты и я; стереть и начать заново – но мне кажется это будет происходить само собой. Я не могу отбросить себя в прошлое, как бы ни старалась. Я часто думаю, что лучше было бы коротко объяснить это мне и оставить все как есть – ведь я и так уже много понимаю. Одна иллюзия ничем не хуже другой.

Напиши, как у тебя дела, что ты делаешь, и какой он, мир, в этом Ко —

Люблю, Зельда

64. Скотту

[Осень 1930]

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Пришли фонографию пожалуйста

Дорогой, я надеюсь, все это правда – я сама себе кажусь ужасно сомнительной, но знаю что прежде обладала честностью, даже если теперь ее не осталось – Ты должен прийти и рассказать мне, какой я была. Теперь я вижу странные вещи: у людей слишком длинные руки, лица будто фаршированные, и выглядят они крошечными и далекими, и иногда вдруг теряют пропорции.

Во всем этом кошмаре Долли Уайльд оказалась единственной, кто сказал, что готов на все, лишь бы исцелиться – Как Эмили[109] вдруг стала для меня олицетворением порядка и независимости? Прошлым летом, когда мы с ней ездили к Натали Барни, мне было жаль ее, ведь она казалась такой смятенной и словно перемолотой.

Правда ли, что лучше быть здоровой, или же у меня будет только один из столов Эддингтона, научный, так что не останется места, куда положить бумагу, когда я захочу писать – Ведь если это правда, то почему люди так кичатся своей силой, когда они больны – потому что ты знаешь, что я была куда сильнее и интеллектуально, и физически, и чувственно, чем Эмили, но в Вальмоне ты сказал, что для меня она слишком большая рыба. Почему? Она не может ни вальс Брамса станцевать, ни написать рассказ – она способна только сплетничать и гарцевать в Булонском лесу, крутить свои прелестные локоны, вместо того чтобы думать —

Пожалуйста, объясни – Я хочу быть здоровой и не беспокоиться о рыбах, больших или маленьких, быть свободной, чтобы сидеть на солнце и выбирать то, что мне нравится в людях, а не принимать их целиком, ибо мне кажется, что когда ты не в состоянии увидеть детали, то никогда не сможешь написать о них или даже как следует их запомнить —

65. Скотту

[Осень 1930]

Рукопись, 4 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Глупыш, дорогой мой, разве это не чудный день? Утром я проснулась, и солнце лежало на моем столе, словно посылка ко дню рождения, а когда я открыла ее, в воздух вылетело столько счастливых воспоминаний: любовь к Ду-ду и наши прохладные, как у школьной училки, прикосновения по утрам. А ты позвонил и сказал, будто я написала что-то, тебя порадовавшее, и я поверить не могла, что способна настолько преисполниться счастья. Луна соскальзывает в горы, словно потерянная монетка, и поля черны и пахучи, а я так хочу, чтобы ты был рядом, чтобы я могла пусть хоть чуть прикоснуться к тебе в осеннем безмолвии, как к последнему отголоску лета. Горизонт лежит над дорогой в Лозанну и сочными полями, словно гильотина, и луна кровоточит над водами, а ты не так далеко, чтобы ветерок не мог донести до меня запах твоих волос.

Любимый – я люблю эти бархатные ночи. Я никогда не могла решить, является ли ночь злейшим врагом или «великим покровителем» – или люблю ли я тебя больше всего в непреходящем классическом сумраке, где он сливается с днем, или в религиозном исступлении полуночи, или, возможно, в лунной роскоши. Как бы то ни было, я