Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

и силы, чтобы продолжить работу в Америке, как ты мне обещал. Здесь у меня голова пошла кругом, и непорочная медсестра, в нападении на которую ты меня обвинил, почти непрерывно играла на том, с чем, как мне казалось, я должна справиться. Наконец, благодаря постоянным ссылкам на теологию и Плантана [?] (Plantanes), и прочей явной и пошлой символике я начала верить, что для меня существует только одно лекарство: то, от которого я трижды отказывалась в Париже, потому что не хотела, но последние три года глаз не спускала с того одного, что кажется мне хорошим и добрым, чистым и трудолюбивым. Все это время ты, зная меня досконально, поскольку во всей этой унылой истории я никогда не пыталась скрыть от тебя ни малейшей детали, но, напротив, побуждала тебя проявить хоть какой-то интерес к тому, чем я занималась, ни разу не посчитал нужным ни направить, ни просветить меня. По-моему, нет ничего удивительного в том, что я смотрю на тебя не слишком дружелюбно. Ты мог бы избавить меня от всех этих беспокойств, если бы не кичился так Майклом Арленом в тот день, когда я отправилась в Мальмезон; если бы ты объяснил мне что происходило в тот вечер, когда мы обедали с Джоном Бишопом, а потом отправились на ярмарку, где со мной случилась истерика. В конце концов, обязательства ложатся на тех, кто понимает, а слепых приходится вести. Я предлагаю тебе это объяснение, ибо знаю, что обязана тебе, а еще потому, что именно так я начинала этот мерзкий роман.

Мое отношение к Егоровой всегда было преисполнено любви: я хотела как-то помочь ей, потому что она хорошая женщина, которая много работает и ничего не имеет или все потеряла. Я хотела хорошо танцевать, чтобы она гордилась мною и получила еще один инструмент для символов красоты, которые мелькали у нее в голове и которые я понимала, хотя, возможно, не могла воплотить. Я хотела быть первой в студии, чтобы она могла рассчитывать на мое понимание того, что она выражает словами, и, конечно же, я хотела быть рядом с нею, потому что она была спокойной, безупречной и прекрасной. Может быть, это порочно, не знаю, но дома царила беспрестанная пустая болтовня, а ты либо пил, либо жаловался на то, что ты есть. Ты винил меня, когда плохи были слуги, и ждал, что я внушу им надлежащее почтение к человеку, которого они день за днем видели спящим в одежде, который так часто являлся домой под утро и не был способен даже усидеть за столом. Как бы то ни было, все это не имеет значения. Я прекрасно понимаю, что ты делал все, что мог, и как бы мне хотелось, чтобы ты понял, что и я тоже, во всем этом хаосе. Не знаю, что будет дальше, но поскольку я пребываю в руках доктора Фореля, а они куда могущественнее твоих или моих, то, возможно, все обернется к лучшему. Я хочу хоть как-то работать, но, похоже, никак не могу достаточно исцелиться, чтобы стать полезной миру. Это не все, но остальное слишком для меня сейчас сложно. Пожалуйста, пришли мне письмо Егоровой.

Зельда

57. Скотту

[Июнь 1930]

Подписанная рукопись, 2 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Нетрудно сразу ответить на твое письмо, ведь я давно ничего другого не делаю, кроме как перебираю в уме причины и следствия. К тому же, твое видение ситуации весьма поэтично, пусть и бесконечно далеко от истины: ты делаешь все, чтобы сохранить семью, а я делаю все, чтобы ее разрушить. Если ты имеешь в виду свои предельно минимальные усилия и в своей работе, и в достижении нашего совместного благоденствия без всякой надежды и планов на будущее, если не считать неясных капризов, которые гонят тебя с места на место, то я завидую твоим мыслительным процессам, способным так исказить обстоятельства, обратив их в нужном для тебя отношении. Ты всегда говорил, что у меня нет права жаловаться, пока я окружена материальной заботой, утешаясь любыми самооправданиями, которые мог придумать. К тому же я вполне понимаю ту неуемную неудовлетворенность, что заставляет тебя отказываться от существующих условий, поскольку и сама через это прошла, вплоть до полной зависимости от интеллекта, не имевшего ни желания, ни потребности касаться моего ради мельчайших крупиц красоты, которые, как я обнаружила, необходимы мне, чтобы продолжать все это. Это не обвинительный трактат, но мне хочется, чтобы ты ясно понял, почему некоторые события, и не только недавние, никогда не сотрутся из моей памяти. Я здесь, и поскольку выбора у меня нет, постараюсь набраться благодати, чтобы покоиться в мире, как положено, но, как ты понимаешь, наши расхождения слишком велики, чтобы мы смогли стать чем-то, кроме месива, и поскольку мы никогда не находили друг в друге ни помощи, ни удовлетворения, лучшее, что можно придумать, это искать их по отдельности. Так что можешь немедленно начинать то, что там положено для развода.

Когда в Париже ты увидел, что я больна и ослабла – когда ты узнал, что я день за днем ничего не ем и неспособна общаться даже с прислугой – ты сел в ванной и запел «Играй у себя на заднем дворе». К сожалению, не было никакого двора: это явно была общественная игровая площадка. Ты представил меня Нэнси Хойт и посадил рядом с Долли Уайльд[103], и тут же оскорбил и унизил тех немногих друзей, которых я знала и чьи глаза теплели от тех вещей, что были понятны и мне. Мне всегда было необходимо какое-то оправдание, и я никогда не могла действовать просто из необходимости действовать, даже ради собственного спасения, как однажды сказал король Греции Эрнесту Хемингуэю и что стало самой важной из всех твоих нравоучительных сентенций.

Ты без меня получишь все, что захочешь, да и я что-нибудь найду. У тебя будет какая-нибудь милая девушка, не озабоченная тем, что беспокоит меня, и ты станешь счастливее. А для нас тут нет ни малейшего толка, даже если бы возникло желание попробовать – какового у меня, уверяю тебя, нет – нисколечко. В перечне твоих качеств я не нахожу ни одного, на котором можно было бы построить какие-либо отношения, кроме твоей внешней привлекательности, но таковой обладают десятки окружающих: метрдотель на Плаза-дель-Фунти [?] и мой парикмахер в Париже – как тебе известно, мои воспоминания теряются в запахах и звуках, так что даже этого не остается. Уж извини. Я надеюсь, в Париже ты избавишь Скотти от городской жары, теперь, когда учебный год кончился.

Зельда

58. Зельде

[около июля 1930]

Рукопись (черновик), 4 стр.

[Швейцария]

Увидев печаль на твоем лице на паспортной фотографии, я ощутил, что ты могла себе вообразить. Но