Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

весны, когда все будет светлее и не так безнадежно, как нынче, и когда появится вероятность, что мы вернемся домой – если это вообще когда-нибудь случится.

Я последовала твоему совету и купила украшения для маленькой елочки Скотти[112]. Занятно будет снова увидеть ее после такой долгой разлуки, и мне кажется, я с трудом узнáю ее. Естественно, каникулы не кажутся мне столь захватывающими, как прежде. Мне не к чему стремиться – хотя, полагаю, со временем взгляды на жизнь могут измениться. Искренне надеюсь на это, потому что нынешнее положение не стоит и продолжать —

Ответь мне – мне все время так тоскливо —

Преданная тебе

Зельда

В январе 1931 года умер отец Скотта, и перед тем как отправиться в Соединенные Штаты на похороны, он посетил Зельду, чтобы лично сообщить ей о постигшей его утрате. В это время доктор Форель пытался обнаружить связь между психической неуравновешенностью Зельды и мучившей ее тяжелой формой экземы. Перед отъездом домой Скотт, желая помочь, послал доктору Форелю письмо на семи машинописных страницах, в котором скрупулезно изложил все детали прошлого Зельды, которые он мог связать с ее экземой. Также он сообщил доктору Форелю, что во время его посещения Зельда «была чрезвычайно взволнована смертью моего отца или моей скорбью по этому поводу и буквально час просто не отрывалась от меня. Затем она перешла в другую личность и за обедом вела себя со мной ужасно. После обеда к ней вернулось нежное и ласковое настроение» – доказательство того, что в реальной жизни ее настроение было столь же изменчиво, как в письмах. Скотт закончил письмо доктору Форелю сообщением, что пробудет в Штатах три или четыре недели, и просьбой телеграфировать каждую неделю, сообщая о состоянии Зельды (Life in Letters 204–207).

Следующее письмо с утешениями Зельда написала, когда Скотт отправился на похороны отца:

69. Скотту

[Январь 1931]

Подписанная рукопись, 2 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

[Январь 1931] [Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Понимая, что наша встреча оказалась ущербной, а симпатия и нежность, которые мне бы хотелось выразить более ясно, потерялись в суматохе твоего внезапного отъезда, я надеюсь, что эта записка дойдет до тебя, прежде чем ты окажешься в море. В Америке потеря отца покажется тебе более семейной, чем из Европы. Воспоминания о событиях твоей юности окажутся делом болезненным, и если я в состоянии предложить тебе некоторое утешение, то оно в осознании того, что кто-то из близких высоко ценит отзывчивость твоего сердца, переживающего окончательно завершенную часть твоего мира. Твой отец был счастлив на закате жизни. Он любил Вашингтон и своих друзей по отелю, он рос в своих глазах, представляя себя частью правительственного механизма. Тебе не стоит слишком сожалеть о его участи. К тому времени, когда неудачи середины жизни оказались достаточно далеко позади, чтобы можно было безболезненно вставить их в биографию, он был достаточно старым и усталым, и жизнь уже не так давила на него. К счастью, у них всегда были деньги, и он не ощущал нужды бороться и ломать голову в большой схватке за место в мире. Во всяком случае, он был избавлен от этого в старости и коротал время в призрачных мечтах.

Не беспокойся о нас. Мадемуазель весьма искусна и вполне может общаться со мной, когда возникает необходимость.

Я бы так хотела помочь тебе. Невроз не слишком хорош во времена чужой беды. А извлечь утешение из прошлого трудно. Я могу лишь выразить тебе глубочайшее сочувствие.

Зельда

Перед возвращением в Европу Скотт навестил Сейров в Монтгомери, чтобы заверить их в том, что Зельде обеспечен наилучший уход. Скотт вернулся в конце февраля и обнаружил, что в его отсутствие состояние Зельды заметно и быстро улучшалось. Скотт начал цикл рассказов, в которых отошел от своей бьющей через край манеры письма двадцатых голов, и, опираясь на недавний опыт, создал более трагические произведения. «Век джаза окончен, – писал он; в его рассказах, в том числе двух шедеврах: «Заграничном путешествии» и «Возвращении в Вавилон» – автор размышляет о своих потерях. В «Возвращении в Вавилон» старый знакомый подходит к главному герою, Чарли Уэйлсу, в баре отеля «Ритц» и говорит: «Я слышал, вы много потеряли в кризис», – на что Уэйлс отвечает: «Да… но главное я потерял во время бума», – так же, как и сам Скотт.

Но улучшение здоровья Зельды давало надежду на новую жизнь. Той зимой она наслаждалось катанием на лыжах в Сен-Серге и ездила на прогулки в окрестные города, такие как Берн. К апрелю она была достаточно здорова, чтобы провести короткий отпуск со Скоттом в Монтрё и Женеве. Весной и летом ее письма к нему были поистине любовными посланиями, в которые вернулись игривые интонации времен ухаживания.

70. Скотту

[Весна 1931]

Подписанная рукопись, 3 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Мне бы ужасно хотелось почитать что-нибудь такое, отчего в голове моей не будет возникать каких бы то ни было догадок, и что-нибудь с такими мыслями, о которых мне не придется постоянно думать, что я знаю, откуда они взялись. Пришлешь ли ты мне «Закат Европы» и «Технику драматургии», как обещал, чтобы я смогла вернуть свое подсознание, или как его, туда, где ему самое место, и остаться в покое, чтобы сформулировать, организовать и принять вещи, которые потом смогут обрести надлежащую форму? Спасибо. Я читаю Джойса, и это ночной кошмар в моем нынешнем состоянии, а поскольку сознание мое рассеивается в книжном магазине, будет гораздо проще, если ты мне что-нибудь пришлешь. Не по-французски, поскольку мне сейчас и английский дается нелегко, и не Лоуренса, и не Вирджинию Вулф, и вообще никого из тех, кто пишет, окуная свои оборванные извилины в чернила литературной истории, пожалуйста —

Вечно благодарная

Зельда

71. Скотту

[Весна 1931]

Рукопись, 1 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Душа моя, моя драгоценная любовь,

Ничего хорошего – но это неважно, потому что послезавтра я снова тебя увижу —

До чего унылый дождь – я плавала в лодке на озере. Это как по шиферной крыше. Когда лодка не врезается в волны, она поднимается вместе с ними, и ты все ждешь, когда она рухнет вниз, но этого не происходит, и ты просто соскальзываешь с одной на другую, совершенно не чувствуя направления, как на одной из этих маслянистых жестяных платформ в Луна-парке —

Я не могу писать. Я пыталась весь день – и только крутила карандаш круг за кругом, зажав его между зубами, и я люблю тебя. Ты моя прелесть. Когда ты не можешь писать, то сидишь на кровати и выгладишь таким несчастным, словно человек, который пришел в магазин и никак не может вспомнить, что он хотел купить —

Спокойной ночи, любимый. Если бы ты лежал в моей кровати, я могла бы гладить тебя по затылку, где волосы короткие и похожи на мох, или спереди,