Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

Хватит думать о нашем супружестве, о твоей работе и человеческих отношениях – ты не шоумен, устраивающий показ – Ты солнечный бог с любящей женой, и ты – художник, обязанный все принять, усвоить и в точности перенести на бумагу —

Дорогой, прости меня, я так тебя люблю. Не могу найти, что сказать сверх того, и хотела бы какой-то волшебной философии, чтобы утешить тебя.

Дорогой, любовь моя.

Думай обо мне иногда —

Какое счастье быть рядом с тобой.

80. Скотту

[Август 1931]

Рукопись, 3 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой, любовь моя —

За окном бледное сияние нарциссической луны – баюкающей и обнимающей себя, разглаживающей поверхность озера и повсюду распространяющей свое сияние, достигающее кульминации на твоем балконе. Любимый балкон, где ты рассеянно прогуливаешься, роняешь сигарету и стоишь, застыв на утреннем солнце, словно ответная вспышка. Ко так далеко отсюда, но мне нравится думать о тебе, там, над жарой и запахами, и ухоженными белыми тротуарами, что окаймляют озеро, как бумажная обертка, розовая и хрустящая. О, дорогой Ду-ду, ты крепко обнял меня у перил, словно я нужна тебе, и я так люблю тебя.

Завтра мы собираемся в Берн, так что я не смогу работать. Я лишь тогда счастлива, когда делаю то, что, как мне кажется, делаешь ты в это же время, и мне нравится, когда оба мы остаемся в одиночестве в наших комнатах, меняем стулья, смотрим сквозь стены и выглядываем в окно.

Ты далеко отставляешь сигареты, зажимая их между пальцами, и подчас кажется, что ты замыкаешься, проскальзывая в себя, как в свежевыглаженный костюм, а твои пустые туфли выжидающе стоят на полу, словно в предвкушении Санта-Клауса, и все твои вещи прикасаются к тебе и пахнут несбыточной сладостью.

Пупсик, ты мой?

Пожалуйста будь моим —

Я тебя люблю

Спокойной ночи

В конце письма Зельда нарисовала «балкон Ду-ду».

81. Скотту

[Август 1931]

Рукопись, 2 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой, любовь моя —

Как печально, что мой рассказ нехорош, но я все равно люблю тебя, даже если тебе досталась глупая жена, которая ужасно счастлива слышать твой голос, такой восторженный и звонкий по телефону.

Дождь все льет и льет, и небо укутано медными тучами, будто после канонады, предвоенные тучи, тучи гражданской войны, и я чувствую себя совершенно опустошенной, скучающей и ужасно влюбленной в тебя, мой дорогой, мой собственный. Как я хочу, чтобы ты был здесь, и мы могли бы вытянуть ноги рядом друг с другом и ощутить себя в тепле, зарывшимися в постель, словно семена, посеянные в землю. Почему счастье, утешение и волнение пребывают там, где ты, и больше нигде на свете, и почему, когда ты рядом, в воздухе разливается спокойное тремоло, многообещающее и живое, словно вибрирующее плодородие?

Если я пытаюсь писать тебе, в этом нет смысла, потому что я слишком тебя люблю, а сама однообразна, как сверчок, который мнит себя беспроводной машинкой за моим окном, а я так ленива и сонлива пуще полуночи —

И обожаю Ду-ду

О, дорогой – Поцелуй меня на ночь

Прости меня за то, что я тут такая интеллектуалка. Я знаю, ты предпочел бы что-то милое, женственное и нежное

В эти весну и лето Скотт писал радостные письма друзьям о том, что Зельда почти поправилась и они часто катаются вместе на лыжах. В конце лета он с нетерпением ждал выписки Зельды из «Пранжена» и возвращения с ней и Скотти в Соединенные Штаты, чтобы там остепениться и сосредоточиться на работе. Он писал Перкинсу: «Зельда, слава Богу, здорова, и пишет потрясающие вещи. Мы отплываем в Америку на «Аквитании» 19 сентября… Мы собираемся в Алабаму, чтобы перезимовать + там я надеюсь закончить роман» (Correspondence 266).

Монтгомери,

ноябрь и декабрь 1931 года

После нескольких дней в Нью-Йорке, где они встречались с друзьями, Фицджеральды вернулись в Монтгомери и обосновались на Фельдер-авеню, 819, неподалеку от дома Сейров. Монтгомери не затронул как бум, так и депрессия. Лишь естественные ритмы смены времен года оказывали реальное влияние на родной город Зельды. Она была рада оказаться рядом с семьей, тем более, что ее отец уже год как болел, а Скотт с нетерпением ожидал спокойной обстановки, когда он смог бы вернуться к своему роману. Но с деньгами было туго, и предложение писать для Голливуда показалось слишком выгодным, чтобы от него отказаться. Не желая оставлять семью и еще более страшась возвращения в Голливуд, он, тем не менее, согласился в течение шести недель работать для «Метро-Голдвин-Майер» над адаптацией для кино «Рыжеволосой женщины», популярного романа Кэтрин Браш.

В его отсутствие Зельда, казалось, радовалась общению с десятилетней Скотти больше, чем когда-либо; также она была занята недолгим сотрудничеством с местным преподавателем балета, написанием рассказов в надежде на их публикацию, а также работой над одноактной детской пьесой, которой хотела позабавить Скотта, когда он приедет на Рождество. Кроме того, она перечитала множество рассказов Скотта, среди которых «Прибрежный пират», «Детский праздник», «Отпущение грехов» и «Самое разумное», посчитав это способом стать ближе к мужу и вдохновиться на собственное творчество. Судья Сейр умер через две недели после отъезда Скотта, и Зельда заверила Скотта, что ему совершенно не нужно возвращаться домой. Однако от переживаний к ней вернулись легкие приступы астмы, экзема и проблемы со зрением. В декабре Зельда примерно на три дня съездила во Флориду отдохнуть и пропитаться солнцем. Ее сопровождала сиделка. Вернувшись, она проводила много времени с матерью, Минни Сейр, чье мужество перед лицом утраты восхищало Зельду. Слушая воспоминания Минни о прошлом и ее собственном детстве, Зельда не могла не сочувствовать желанию матери обратиться к тем временам, когда она пребывала под куда большей защитой и опекой.

Скотт, занятый сценарием, нечасто писал Зельде, а те письма, которые отправил, похоже, не сохранились. Впрочем, он послал Зельде аудиозапись – нечто вроде звукового письма – которую она часто и с удовольствием проигрывала. От биографов Скотта мы знаем, что в Голливуде ему было не по душе; царящая на студии система совместного творчества показалась ему невозможной, а светская жизнь устрашающей. Он снова начал пить, позорясь на вечеринках, что укрепило его репутацию человека безответственного. Когда Скотт в декабре покинул Голливуд, он поклялся больше никогда туда не возвращаться.

Несмотря на переживания, вызванные смертью отца и необходимостью в отсутствие Скотта самостоятельно справляться с проблемами, Зельда в это время, похоже, оказалась на высоте. Ей нравилась домашняя прислуга: Джулия, кухарка и экономка, заботилась о ней, а муж Джулии, Фримен, которого Зельда называла «Старик Река» и «Отец Время», работал по двору и развлекал их своими писательскими амбициями. Также Зельда считала приятной собеседницей мадемуазель Б., гувернантку Скотти. Первое из писем Зельды Скотту свидетельствует о том, что перед его отъездом они