Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

Ты любовь моя и прелесть – Ты ходил на цыпочках сквозь туман? Некоторые люди всегда ходят на цыпочках, когда происходит что-нибудь необычное, но у меня суставы ломит, когда я слишком на что-то реагирую, а ты становишься рассеянным в поисках ассоциаций.

Родной мой, спокойной ночи. Я уже засыпаю и хочу, чтобы ты был здесь, разметавшись в постели…

Люблю

76. Скотту

[Лето 1931]

Рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Любовь моя драгоценная —

Небо сомкнулось над озером, будто серая устричная раковина, и розовые жемчужины облаков улеглись в складке, где воды встречаются с Юрскими горами, все еще погруженными в переливающуюся черноту, и я так хочу, чтобы ты оказался здесь, со мной в лодке, так, чтобы я могла наблюдать, с какой забавной нежностью ты все делаешь, как трогательны твои движения, словно котенок щекочет усами мою шею.

Дорогой мой возлюбленный – Я сделала Скотти несколько чудесных бумажных кукол: тебя, меня и ее – но пока у нас нет одежды – так весело было воображать тебя, пока я рисовала. Я помню каждый блик, прорезающий тень у твоих косточек, чтобы проще было тебя рисовать – и я подарила тебе очень стильные зеленые носки в тон твоим глазам —

Винни пил со мной чай, фантастическое происшествие, воздвигнутое вокруг миски малины – Я могла сидеть целую вечность за замызганным чайным столом, ставши Алисой, ставши англичанкой, ставши путешественницей, Великим Герцогом – человек может быть кем угодно, если у него перед глазами подходящая декорация: как шпиль у Канта.

Нордические люди бегают туда-сюда, как усталая мать, спасаясь от уборки после латинян – Только переправившись в Ивуар сегодня вечером, ты чувствуешь разницу между швейцарцем и французом – Я слишком люблю роскошь, чтобы мне было по душе понапрасну тратить энергию подобно французам, считающим себя такими бережливыми и прилагающим немало усилий, чтобы удвоить первоначальные затраты —

О, дорогой, как я люблю тебя.

Я рада, что умыкнула твой ластик.

Любимый

77. Скотту

[Лето 1931]

Подписанная рукопись, 1 стр.

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Любимый:

Мне ужасно жаль, что я была так неприветлива – думаю, что виной тому болезнь. У меня настолько глубокая интеллектуальная убежденность в несчастном состоянии человечества, что я всегда ощущаю себя потрясенной и извиняющейся, когда хоть минуту пребываю в покое – а ты казался возмутительно довольным. Я люблю тебя, дорогой. Пожалуйста, прости меня. На самом деле я совершенно не ожидала, что ты придешь. Я хотела увидеть Скотти – она такая забавная, и так редко получается найти подходящие эмоции, направленные на подходящий объект, что я надеялась, она развеет мою вечную тоску, стоит мне побыть с ней минутку, зная, что инстинкты не нуждаются в дисциплинированности и меня не подведут – Все так спокойно, сам понимаешь —

А потом я начинаю злиться, потому что люди не позволяют мне оставаться безумной. И я бы хотела, чтобы ты оказался способен принимать меня без этого твоего желания проявить себя в лучшем виде в обществе, а потом, когда все кончится, пойти и напиться —

Я люблю тебя, дорогой, и, возможно, на корабле у нас разыграется такая морская болезнь, что мы окажемся совершенно счастливы —

Преданная

78. Скотту

[Лето 1931]

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Мой дорогой – О, дорогой – О, дорогой – О, дорогой —

Я так рада была получить твое письмо и так удивлена, узнав, что Вена обманула твои ожидания. Я представляю ее себе кружевным, подернутым дымкой городом нежно-серого цвета – зеркала и резное дерево, полированные полы и теряющиеся в перспективе потолки, и все это нанизано на отвратительные, густо застроенные проспекты, словно квадратные кристаллы на нитку – и повсюду люди, неуверенно поглощающие пищу, как те, что долгое время были бедны и голодны – без эмоций, даже эпикурейцы. Самое поразительное в жизни это как много можно сделать без эмоций, и, должно быть, чрезвычайно любопытно наблюдать за расой, созерцающей свою собственную утраченную эпоху – эффект Цезаря в Тимгаде.

Скотти была очаровательна. Я обожаю ее тоненькие детские ножки и как она ходит, словно подвешенная. В ней нет ничего мальчишеского – большинство детей в ее возрасте такие. Мы устроили пикник под деревом, вырастающим из-за горизонта, с дорогой, уходящей вдаль, словно декорация железнодорожных путей, и умытыми снегом полями, мягкими и влажными, прибитыми к планете прозрачной бахромой Альп. Она прекрасная девочка, близкая к моему сердцу – такая близкая —

Если ожидаешь получить какое-то удовольствие от визита, приезжай в субботу. Только дай мне знать. Я тебя жду постоянно.

И

есть у меня бесконечная любовь навсегда – ты такой милый, самый милый и самый дорогой на свете, и я люблю тебя, как люблю свою ушедшую молодость – а это так много, как способно вместить человеческое сердце —

Прости за эти банальные каракули – безнадежно что-нибудь написать сегодняшним утром —

Преданная

В июле Зельда (достаточно здоровая, чтобы на время отпуска покинуть клинику), Скотт и Скотти отдыхали в Анси, курорте на берегу озера, где они купались, плавали на лодке, играли в теннис и отмечали тридцать первый день рождения Зельды. Когда Зельда вернулась в клинику, она скучала по Скотту больше прежнего и продолжала писать ему с глубочайшей любовью.

79. Скотту

[Август 1931]

Рукопись, 7 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой, моя Любовь

Твой обожаемый лик сияет на станции, твой обожаемый лучистый лик все время пути мерцает над озером – Так благостно быть рядом с тобой – когда мы вместе, мы обособлены в совершенно неукротимом месте, сладостном, как твоя комната в Ко, раскачивающаяся над синевой. Я люблю тебя все больше и навсегда —

Пожалуйста, не хандри: нет вокруг тебя ничего грустного, кроме самой грусти и потрепанных мест на твоем розовом кимоно, а еще того, что ты так обо всем печешься – Ты единственный человек, который всегда делал то, что должен делать, чертовски хорошо, но при этом оставлял достаточно, чтобы быть неудовлетворенным. Ты лучший – лучший – лучший, и гениальность занимает в тебе столь много места, что когда ты встречаешь человека, который тебе по душе, ты полагаешь, что он тоже ею обладает, ибо иного и быть не может – О, любовь моя, я так тебя люблю – и хочу, чтобы ты был счастлив. Неужели ты не можешь хоть немного порадоваться тому, что мы живы, и весь предстоящий год мы сможем быть вместе и работать, и любить, и обрести покой, научиться которому обошлось нам в столь дорогую цену? Хватит искать утешения: его нет, а если бы было, жизнь стала бы детской забавой. Джонни выпил лекарство и Джонни выздоравливает, да еще четвертак сверху. Подумай! Если оставить Джонни на произвол судьбы, он может заболеть какой-нибудь таинственной болезнью, и ее назовут в его честь, и он прославится навеки, а если умрет, не выпив свой сироп, выйдет морализаторская притча о его матери.

Дорогой, я устала, я сама в ужасном смятении и не знаю, что тебе сказать, но любовь это важно,