Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

представив себе все то, что ты можешь вообразить, глядя и глядя на снимок, я увидел, что это лицо, которое я знал и любил, без металлических наслоений последних наших двух лет во Франции. Уезжая от меня к тебе, Скотти сказала: «Я люблю тебя больше всех на свете. Я люблю тебя больше, чем мамочку». (Я, конечно, сказал, что мне не по душе такие разговоры) – но, побыв с тобой, она сказала: «Расставаться с моей дорогой мамочкой хуже всего, что когда-то случалось в моей жизни».

Фотография – это все, что у меня есть: она со мной с утра, когда я просыпаюсь, отходя от безумной полудремы о тебе, и до последней минуты, когда я лежу и думаю о тебе и о смерти. Мерзкие письма, которые ты мне пишешь, я просто складываю в папку под буквой «З». Инстинкт требует от меня написать открытое письмо в Paris Herald, чтобы поглядеть, есть ли на свете хоть одно человеческое существо, кроме тебя и Роберта Макалмона, которое бы считало меня гомосексуалистом. Те три недели после ужаса в Вальмоне, когда я глаз не мог поднять, чтобы не встретиться с глазами прохожих, после твоих инсинуаций и голословных заявлений, они больше не повторятся. Если ты решила продолжать свою борьбу с ветряными мельницами, я предпочту даже среди публики не находиться[104].

Мне нелегко писать тебе с такой откровенностью, вспоминая при этом всепоглощающие волны любви, постоянно окружающие и окутывающие тебя, волны, которые ты имеешь силу вызывать по собственной прихоти – ведь я не сомневаюсь, что только ради их имитации я бы отказался от лучших качеств своего ума и сердца. Думаешь, одиночество, в котором я живу, обладает более занятным декором, нежели любое другое одиночество? Думаешь, оно становится хоть сколько-нибудь приятней от воспоминаний о том, что были глухими ночами времена, когда мы делили друг с другом нашу неприкаянность? Я возьму на себя полную меру ответственности за все это несчастье, но я не в состоянии распространить ее за пределы досягаемости и понимания. Я могу лишь предложить тебе ту малую толику надежды, что у меня осталась, а никакой другой надежды, помимо своей собственной, я не знаю. На мою долю выпало чудовищное несчастье оставаться джентльменом в той борьбе с несчетными стихиями, в которую люди вынуждены привносить столетия неискушенности; Если я не оправдал твоих ожиданий, то едва ли возможно, что ты не оправдала моих (я даже писать тебе больше не могу, потому что вижу, как ты впиваешься в каждую строчку, словно мистер Самнер[105], пытаясь выжать из нее любой намек на уранизм).

Я люблю тебя всем сердцем, потому что ты моя девочка, и это все, что я знаю.

59. Скотту

[Август 1930]

Рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой:

Надеюсь, в Ко все будет прекрасно[106]. Звучит так, будто часть названия скатилась по горному склону. Возможно, когда я поправлюсь, не буду так бояться пикировать с высоты, и мы сможем поехать туда вместе.

Если не считать кратковременных ухудшений, когда я впадаю в безумную непокорность и полностью теряю чувство меры, мне становится лучше. Какая все-таки жуть: выжить из ума и утратить ясность взора, в прямом или переносном смысле – и понимать, что ты неспособен мыслить, и нет ничего правильного, включая даже твое понимание очевидных вещей, таких как сколько тебе лет или какова ты с виду —

Где все мои вещи? Прежде у меня всегда была куча вещей, а теперь в чемодане, кажется, ни одежды какой-нибудь, ни чего-то личного. Мне бы хотелось граммофон —

Что за постыдная кутерьма – но если она остановит наше пьянство, то она того стоит – ведь ты тогда сможешь закончить роман и написать пьесу, а мы сможем поселиться где-нибудь в доме с комнатой, где можно будет рисовать и писать, как прежде, и где будут друзья для Скотти, и снова будут воскресения и понедельники, непохожие друг на друга, и Рождество, и зимние камины, и приятные мысли перед сном – и моя жизнь не будет влачиться на задворках мюзик-холлов, а твоя не утонет в клоаках Парижа – если только все сработает, и я буду в здравом рассудке, а не озлобленном безумии —

Я буду так рада тебя увидеть – надеюсь, к тому времени большая часть отравы уже выветрится.

Пожалуйста, будь умницей, дорогой. Куда лучше любить то, что всегда любил, если только способен вспомнить об этом —

60. Скотту

[Август/сентябрь 1930]

Рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Спасибо за то, что навестил меня. Я люблю тебя, Дорогой, но не стоило пытаться запустить электрическую установку, подавая к ней газ, разве не так? Я полностью осознаю весь ужас и унижение и очень сожалею, что все так случилось. Ты сказал, что вода была грязной. Я просила, чтобы ее привели в порядок перед твоим приходом, но им хоть бы что. Ты открыл окно и сказал, что научишь меня играть. Что ж, теперь мне кажется, я снова окажусь в той ужасной психушке[107].

Пожалуйста, помоги мне. С каждым днем от меня все меньше остается под этим невыносимым и беспрестанным нажимом. Ты можешь выбрать любые обстоятельства нашей жизни и всего, чего захочешь, лишь бы не бросать меня, больную и жалкую, на милость тех, кто никогда не испытывал, каково это. Я бы никогда не пошла на это, если бы понимала. Я не могу больше жить в таких условиях, и в любом случае я всегда буду знать, что «дверь тактично заперта» – если она вообще будет заперта.

Ни справедливости, ни тихого, спокойного уголка не осталось на свете, и чем дольше мне приходится это терпеть, тем более жалкой, черствой и больной я становлюсь —

Ты не хочешь, чтобы я писала Ньюману. Ты говоришь, будто он говорил, что я блефую. Все, что он говорил, это про «стрейт–8» и про то, что он летал только в открытом самолете.

Пожалуйста. Пожалуйста, выпусти меня отсюда прямо сейчас – Дорогой, ты же любил меня, и я клянусь тебе, что во всем этом нет никакого толку. Ты сам должен был понять. Ты сказал, что это слишком хорошо, чтобы портить. Что тут портится, так это я, и мне непонятно, какое право имеет кто-нибудь в этом мире так поступать —

61. Скотту

[Осень 1930]

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника «Пранжен», Ньон, Швейцария]

Дорогой Скотт:

Паника вроде перешла в постоянное уныние, прерываемое вспышками напыщенной истерии, что я считаю относительно здоровым состоянием. Хотя я бы выбрала какой-нибудь другой аккомпанемент для моей неустойчивости, а не эту омерзительную экзему, но все же кризисы тонущей кровати и гидравлического сердца более или менее преодолены, и я с нетерпением жду, когда же