Предварительные материалы к Теории Девушки - Тиккун

Девушке редко удаётся оставаться в небытии, поэтому она всегда молода.

Когда Девушка слышит о Духе, она звонит своему психологу. Впрочем, у неё есть самые разные слова, чтобы не говорить о метафизике, когда метафизике хватает дурного вкуса, чтобы быть слышимой слишком явно: «психосоматический» – одно из них.

Подобно манекену, которым она непременно, в тот или иной момент, мечтает стать, Девушка стремится к общей невыразительности, экстатическому отсутствию; но образ искажается во время воплощения, и Девушка способна лишь выражать небытие, живущее, суетящееся и сочащееся небытие, влажное небытие, пока её не вырвет.

Девушка оказывается в депрессии, поскольку она хочет быть вещью, как и все остальные, то есть как все остальные видятся ей снаружи, и ей это не удаётся; поскольку ей хочется быть знаком и беспрепятственно циркулировать внутри гигантского семиократического метаболизма.

Вся жизнь Девушки совпадает с тем, о чём она хотела бы забыть.

Девушка наглядно демонстрирует, что не бывает красивой внешности без ужаса, скрытого за этим фасадом.

Видимая самостоятельность Девушки также является абсолютной уязвимостью отдельного индивидуума, слабостью и одиночеством, которые пытаются повсюду искать убежище, охрану и защиту, но нигде не могут их найти. Это потому, что Девушка непрестанно живёт, «следуя за собой», то есть в страхе.

Девушка представляет для нас подлинную загадку счастливого рабства, в которую мы не можем поверить. Тайна радостных рабов.

Вся элегантность Девушки никогда не способна заставить забыть о её неустранимой пошлости.

Несчастье Девушки отвечает за сведение счётов с нелепой постмодернистской метафорой «конца Истории».

Девушка хочет лучшего из всего мира, как жаль, что «лучший из миров» невозможен.

Фригидность является истиной нимфомании, импотенция – донжуанства, анорексия – булимии.

Девушка страдает. Товар терпит фиаско.

В Спектакле, где видимость счастья выступает также в качестве непременного условия счастья как такового, на обязанности имитировать счастье основываются формулы всех страданий.

Полупрозрачное небытие Девушки свидетельствует о ложной трансцендентности, которую она воплощает.

Девушка преследует сама себя, и у неё всегда получается сбежать.

Девушка – это эмблема экзистенциальной тревоги, которая выражается в безосновательном чувстве постоянной опасности.

Спектакль не против поговорить о нищете сексуальности, чтобы заклеймить неспособность людей обмениваться самими собой подобно идеальным товарам. Это правда, что непоколебимое несовершенство рынка обольщения является причиной для беспокойства.

Анорексичка презирает вещи этого мира единственным способом, который может сделать её более презренной, чем они.

Крайнее распространение мужской импотенции, женской фригидности или вагинальной сухости может быть непосредственно понято как противоречие капитализма.

Анорексия выражает в товарной сфере наиболее невоздержанное отвращение к этой сфере, как и к пошлости всякого богатства. Все телесные проявления Девушки выражают неудержимое желание отменить материю и время. Девушка – это бездушное тело, которое мечтает быть бестелесной душой.

Анорексию следует рассматривать как нечто большее, чем модную патологию: как желание освободить себя от тела, полностью колонизированного символическим товаром, свести к нулю физическую объективность, которой Девушка полностью лишена. Но в конце концов это приводит лишь к созданию нового тела из отрицания тела.

Девушка подвержена тому, что можно было бы назвать «комплексом ангела»: она стремится к совершенству, которое состоит в бестелесном создании. На дисплее своих весов она может прочитать односторонность товарной метафизики.

Анорексичка по‐своему ищет абсолют, то есть она ищет худший из абсолютов худшим из способов.

Абсолютная уязвимость Девушки подобна уязвимости торговца, чей товар может быть украден любой неподконтрольной силой.

Девушка – это «метафизическое» создание в искажённом, современном смысле слова. Она бы не подвергала своё тело подобным испытаниям, столь жёстким покаяниям, если бы не боролась с ним как с демоном, если бы она не хотела подчинить его форме, идеалу, мёртвому совершенству абстракции. Разумеется, эта метафизика в итоге является лишь ненавистью к физическому, понимаемому как нечто полностью отделённое от метафизики.

Девушка является последней попыткой товара превзойти самого себя, которая окончилась провалом.

X. Девушка как превзойдённое

И в анорексии Девушки, и в аскетическом идеале присутствует одинаковая ненависть к плоти, и фанатичное стремление намеренно сделать из себя безупречное тело: скелет.

Нам никогда не следует атаковать самого врага, но исключительно его стратегию. Рыночная власть взывает к желанию, её соперники должны взывать к отвращению.

Девушка – это реальность столь же массивная и хрупкая, сколь и Спектакль.

В лице Девушки автономизированная экономика достигает своего совершенства и доходит до своих пределов. На её грядущее низвержение указывают противоположные знаки.

Как и все переходные формы, Девушка – это оксюморон. Она также является первым случаем аскетизма без идеала, материалистического раскаяния.

Желание Блума и, соответственно, Девушки связано не с людьми или вещами, но с сущностями.

Трусливо преданные желаниям Девушки, мы научились презирать её, повинуясь ей.

Современная нищета сексуальности никак не соотносится с той, что была в прошлом, потому что сейчас люди без желаний страдают от невозможности удовлетворить отсутствующие у них желания.

Изнурительное желание этих вещей.

В ходе своего метастатического развития соблазнение перестало быть интенсивным, чтобы стать экстенсивным. Никогда любовный дискурс не был настолько жалок, как в момент, когда весь мир чувствует своей обязанностью воспевать и обсуждать его.

Девушка не выглядит как труп (такое впечатление может сложиться после чтения женских журналов), она выглядит как сама смерть.

Каждый пытается продать себя, но ни у кого не получается сделать это убедительно.

Вопреки тому, что может показаться на первый взгляд, насильник борется не с женщиной или мужчиной, но сексуальностью как таковой, как с репрессивным органом.

Очарование, которого мы больше не находим в Девушке, даёт точную меру того, что нам уже удалось начать презирать в ней.

Задача заключается не в освобождении Девушки, а в освобождении от Девушки.

«Но я должен был лишить ореола, которым окружали мужчины девушку, одержанную мнимой холодностью и мнимым половым равнодушием, доказав, что именно это существо воплощает в себе все черты материнства, и что девственность так же чужда такой девушке, как и проститутке. Более глубокий анализ также показал, что материнская любовь не может почитаться нравственной заслугой» (Отто Вейнингер, «Пол и характер»)[40].

Было не так уж много эпох, столь же сильно возбуждённых желаниями, но так же редко в прошлом желания были настолько пустыми.

Девушка напоминает монументальность архитектуры времён Платона, скрывающей ту эпоху и рождающей мимолётное ощущение вечности, поскольку она уже рушится. Иногда она рождает мысли о чём‐то другом, но непременно о трущобах.

«Я мог бы уничтожить современные вкусы студентки, внося в них посторонние, чужеродные элементы, смешивая их