Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

Васе временем и очень-таки больно доставалось; ну, да за теребачкой он так же не гнался, как русский мужичок за зуботычиной и тычком; наплевать, говорит, на все это: до свадьбы заживет! За то уж канальски стал смел.

Он не только стал покрикивать прямо в глаза Ваське-рыжему: «Рыжая собака! рыжий семерых выжил!» или Матюшке с правого прямого глазу: «Косой черт! цыганенок!», стал даже покрикивать дремавшему на бочке водовозу: «Эй, дядя, смотри: ось-то в колесе!» да так громко, что проснувшийся водовоз начинал вертеться на бочке, как на шиле, и заглядывать с обеих сторон под телегу, чтоб распознать окончательно, что в са́мом деле случилось с его экипажем, на что ему указал добрый мальчик. А добрый мальчик захохочет со всей челядью, подожмет еще одну ногу к заду, а на другой ускачет в сторону, как воробей. И этого всего мало; он стал даже из-за забора покрикивать идущему с ношей ярмарочному татарину: «Князь-лошадиный! татарин-собака! татарин, кошку ожарил!» Покрикивал даже с крыши и крещеному жиду Марейке: «Эй, Зюзя! жид, свиное ухо! Иуда христопродавец!» и не только покрикивал, а как-то особенно ловко свертывал полы своего сюртучишка наподобие свиного уха и показывал эти уши из-за трубы рассерженному Марейке. Не щадил он даже и семинаристов и тем ловко кричал вдогонку: «Поповичи-дергачи! шиняшка, и-го-го! жеребята! дурья-порода! птру-со, птру-со!» А под конец так даже до того стал смел Вася, что и голодным приказным, поздно-бегущим из должности, покрикивал смело сквозь щели забора: «Срокули, стрекуляция! канцелярское семя, приказеры, крючки, приказная строка!»

И все сходило ему с рук. Сходило ему с рук и самое катанье на бешеных лошадях с пьяными кучерами, когда объезжали они бешеную русскую тройку барскую; цел он оставался в то время, когда форейтор Никишка, растерявши всех пьяных кучеров, каким-то чудом привозил Васю одного домой; сходило ему даже бешеное бросанье на запятки чужих санишек, или на дровни мужицкие в то время, когда они во весь опор мчались вдоль улицы. Да и мало ли что ему сходило – всего даже не перечтешь! Ну, за то скоро узнал он все уличные школьничества: стал хорошо играть в свайку, прекрасно в козны, отлично клеил змей с трещоткой, и как кошка стал цепок на заборах, и как векша стал он лазить по углам и крышам.

А что касается до стравливания Азора и Цепляя с чужими собачонками, телятами и боровами, так Вася так ловко выучился их взыкать, как взыкает только самый ловкий доезжачий в отъезжем поле. Часто даже случалось так, что глупый теляш, вылупив с испугу оловянные глаза и поднявши при этом хвост строкой, как полусумасшедший забегал сдуру туда, откуда приходилось вытаскивать его из ямы народом, всего опачканного желтою краской. Боровов, по приказанию Васи, рыжий Пальмерстон выводил вежливо за ухо на улицу и, несмотря на страшный визг их, провожал всякого до угла и разве только там уже, при размашистом и крутом повороте в переулок, отрываясь от свиного уха, кувыркался иногда вверх тормашкой, что, впрочем, по ловкости Пальмерстошки, было очень редко. В настоящее время Вася уже с наслаждением посматривал на шельму Азора, когда тот, султански пошевеливая хвостом, поглядывал красными, огненными глазами в ловушку, где сидела приготовленная для него, бедная заключенная крыса. Вася с наслаждением рассматривал ловкость Азора, когда тот, запускаясь по двору охотиться за выпущенной крысой – к величайшему удовольствию и крику дворовых – на лету хватал ее поперек и тряс до тех пор, пока несчастная не издыхала. Еще интереснее для Васи была охота на ежей. Задорный и злобный Цепляй до такой степени был враг ежовый, что несмотря на свои собственные мучения, несмотря на свое жалобное южанье, вытье и лай, несмотря на то, что в кровь исцарапывал себе морду и лапы, несмотря наконец на то, что кровь лила ручьями с его собственного языка – Цепляй все-таки злобно кидался на ежа, свернутого клубом, и снова раздирая себя жестокими его иглами, одерживал-таки победу – задушал наконец ежа зубами, или перекусывал пополам! Васю даже начинала теперь затрагивать и интересовать сцена такого рода: лихой поваренок Моська, отрубивши напрочь голову индейце, для потехи дворни, выпускал ее из рук, и безголовая индейка, брызгая и обливаясь кровью, бегала по всему двору. Дворня с наслаждением смотрела на эту сцену и хохотала, а забрызганный кровью лихой поваренок Моська носился за нею с окровавленным ножом и, растопыривая руки, кричал во все горло: «Помогите, братцы, не поймаю проклятую!» И Вася первый готов был оказать помощь лихому поваренку, и первый загребал в маленькую горстишку камень, чтобы еще-таки ударить бедную индейку, уже лишенную жизни человеком!

Вот, вот что вышло из Васи! И это не более, как через два года после того, как виделись мы с ним в первой главе.

Тут-то бы вот и подвернуть нравоученьице, хоть вроде такого: «как там, мол, ужасно вредно давать детям свободу; да не лучше ли защемить их родительскими клещами, да не водить ли их за собой на привязи, на веревочке, как собачонок по Невскому проспекту», – ну, словом, подвернуть такое нравоученьице, которым у нас, во время оно, заканчивались хорошие басни. Но как рассказ мой не басня, а нравоучений мой важный читатель терпеть не может, – они ему уж насолили, – так мы и объедем околесиной на нашу прежнюю дорогу, да поведем опять рассказ о том: в самом ли деле это так ужасно, что мой резвый Вася сделался таким неуемным шалунишкой, или это нам только показалось, будто он сделался негодяем?

Да, именно только так показалось. И хотя сильно загрубел его голос и нежная речь, хотя сильно загрязнились и заскорбли его руки и ноги, хотя сильно порыжела его белая, нежная кожица на шее, хотя сильно потемнели и ощетинилась его мягкие светло-русые волосы – в нем все-таки не потемнел его младенческий образ. Вася еще очень грустно посматривал на отца, с притачиванием ножей готовящегося заколоть мамина цыпленка. Вася еще с сильным биением сердца смотрел на трепетание крошки-цыпленка под ножом тятиным, и полною младенческою грудью выговаривал отцу: «Эх, тятя, зачем ты его этак!..» И затем слезы брызгали из его прекрасных глаз. Нет, не потемнел в нем его младенческий образ! А мне он-то и нужен, мой дорогой читатель. Да, – он! Много я видал на своем веку и нежных ручек, и белотелых шеек, и мягко-шелковых волос, но они большею частью сделались мне противны, потому что в них потемнел их младенческий образ. Я даже сам себе противен в эту минуту, потому что