Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

кулаке и сказал, что меня ждут; за эти трое суток я успел выучить в проходной всё — расписание смен, порядок, в котором пропускают, и то, что очередь у окна к семи утра собирается ради того, чтобы отметиться до гудка.

Цех начался раньше, чем я в него вошёл.

Он начался в коридоре, в котором пахло столярной мастерской: клеем, горячей смолой и сосновой стружкой, и этот запах никак не складывался у меня в голове с истребителем. Потом дверь открылась, и стало ясно.

Крылья лежали на стапелях рядами, и они были деревянные.

Я знал это по бумаге. Я месяц писал замечания по машине, у которой силовой набор из дельта-древесины и фанерная обшивка, и знал это так, как знают состав чужого пайка. Но одно дело знать, а другое — увидеть в двадцати метрах от себя восемь одинаковых плоскостей на стапелях, над которыми стоят восемь человек и ведут по ним рубанками, и услышать при этом ровный сухой звук, какой стоит в столярке, а не на военном заводе.

Работали в основном подростки и женщины. Мужчин я насчитал в первом пролёте четверых, и трое из них были старики.

У ближнего стапеля стояла девчонка лет пятнадцати, ростом мне по плечо, в отцовской, судя по всему, телогрейке с подвёрнутыми втрое рукавами, и вела рубанком по длинной сосновой рейке — вела ровно, длинными проходами, без остановки и без примерки. Под ноги ей был подставлен деревянный щит в две доски, чтобы хватало роста. Щит был затёрт до блеска.

Дальше, за проходом, работали с прессами, и оттуда шло тепло и запах горячего клея, от которого к вечеру начинала болеть голова.

Окна в цеху были заложены до половины и закрашены синим поверху, дневного света внутрь не попадало вовсе, и всё держалось на лампах — они висели низко, над самой работой, и свет от них лежал пятнами, и в этом свете стояла светлая сосновая пыль, никогда не оседавшая до конца.

Никто не поднял головы, когда мы шли.

Головы не поднимали и на грохот: с той стороны, где ставили на место готовую плоскость, за первый час уронили что-то тяжёлое дважды, и оба раза единственным, кто повернулся, был я.

У дальней стены сборочного были ворота, которых мы не прошли: створки на замке, окно над ними заложено, и у входа сидел человек на табурете. Мимо него ходили, не глядя, как ходят мимо столба.

— Руднев, — сказал человек у среднего стапеля, не подавая руки: ладони у него были в чём-то белом и подсохшем. — Борис Львович. Вы с фронта, с бумагой?

— С бумагой.

— Давайте бумагу.

Он был лет сорока с небольшим, гражданский, в стёганке и в очках, которые снимал каждый раз, когда собирался читать что-нибудь вблизи, и надевал обратно, когда смотрел на цех. За два часа я насчитал восемь таких перемен и понял, что дело тут в двух разных зрениях.

Читал он не с начала.

Он раскрыл папку прямо на стапеле, между двумя струбцинами, провёл пальцем сверху вниз по левому полю, как читают ведомость, потом вернулся к первому листу и стал вычёркивать. Белое, подсохшее, осталось у него с рук на верхнем листе двумя пятнами, и он этого не заметил. Под разговором всё время шли рубанки, и, чтобы слышать друг друга, мы оба говорили громче, чем стоило.

— Это уберу. — Карандаш он держал обратным концом и, чтобы провести черту, перехватил. — «Тяжёл в управлении». Это не замечание. Это ощущение. Тяжёл — на какой скорости, на каком режиме, при какой центровке, что именно тяжело: элероны, руль высоты, педали? Тут написано «вообще».

— Это писал не я.

— Я вижу, что не вы, у вас шесть штук и они с числами. Я говорю, что с этим я работать не могу. Мне это некуда положить.

Он прошёл ещё десять пунктов и остановился.

— А вот это интересно. Пункт девятнадцатый и пункт двадцать шестой. Обе части жалуются на одно и то же и требуют противоположного. Одни просят увеличить усилие на ручке, другие уменьшить. Знаете почему?

— Разная выучка.

— Разные задачи. — Он снял очки. — Те, кто просит увеличить, ходят на прикрытие и боятся перетянуть на выводе. Те, кто просит уменьшить, ходят на штурмовку и устают за вылет. Обе жалобы справедливы, и обе я в чертёж внести не могу, потому что ручка одна.

— А это ваше? — Он ткнул в двадцать второй.

— Моё.

— «При наборе с полной заправкой ведомый не удерживает превышения; проверено на трёх машинах, высота тысяча двести, январь — февраль». — Он прочёл вслух до конца и посмотрел на меня поверх очков. — Кто мерил превышение?

— Никто. Оно не мерилось. Я его не брал четыре раза подряд и записал, что не брал.

— Хорошо, что не соврали. — Он поставил на полях галку. — С этим я пойду не к конструктору. С этим я пойду к тем, кто у нас по мотоустановке, и спрошу, какое стоит ограничение по режиму на наборе. Может, окажется, что вам просто нельзя было держать тот режим, который вы держали, а вам этого никто не сказал.

Из сорока одного пункта он оставил девять.

Ещё одиннадцать отложил в сторону, сказав, что с этим не к нему: этим занимаются те, кто учит; остальное вычеркнул.

Один из одиннадцати я попросил вернуть и прочёл вслух: «лётчик после трёх боевых вылетов подряд путает порядок выпуска шасси и щитков».

— И что мне с этим делать? — Руднев не поднял головы. — Рычаг перенести? Он там, где ему положено быть по компоновке, и переносить его некуда. Табличку повесить? Она висит.

— Ничего не делать. Я и не прошу.

— Тогда зачем принесли?

— Затем, что это писал не я, а техник, и он это видел одиннадцать раз за август. Одиннадцать — это не «бывает». Это уже что-то.

Руднев наконец посмотрел на меня поверх очков и впервые за весь час не стал спорить сразу.

— Одиннадцать — это много, — сказал он. — Только это не ко мне, а к тому, кто ставит человека в четвёртый вылет подряд. Мне такого рычага не нарисовать.

Он положил лист обратно в отложенную стопку и придавил его линейкой, чтобы не сдуло.

— Но вы этот лист от меня не забирайте. Пусть тут полежит.

Пролежал он там, насколько я знаю,