Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Внизу стояло: «Настя».

Не «твоя Настя». Просто имя, и точка после него.

Она писала человеку, который спрашивает про курсы и отвечает про снег. Этого человека она знала — и знала, судя по всему, лучше, чем я предполагал, потому что вопрос про то, ради кого она пошла учиться, был задан мною осторожно и между делом, а ответила она на него так, будто ждала его с осени и заранее решила, что ответит правду.

* * *

Бумага от Зотова пришла в штаб раньше меня.

Левшин выложил её на парту, не сказав ни слова, — лицом ко мне и придержав пальцем угол, как придерживают то, что придётся объяснять.

Там было три строки. Первые две я знал: он слетал шестого и седьмого, ведущим, оба раза с Тюриным, и условие подтвердилось — при наборе по слабейшему ведомый держал место и на его машинах.

Третья строка была не моя и не его.

«Условие выполнимо, когда ведущий старше ведомого по званию или по должности. В прочих случаях назначать режим некому».

— Прочли? — спросил Левшин.

— Прочёл.

— Что это значит?

— Что мы с ним оба писали про самолёты, — сказал я, — а упёрлось в то, кто кому может сказать «идём медленнее».

— Договаривайте.

— У Зотова получилось, потому что он капитан и водил своего сержанта. Если ведущим пойдёт равный — он это скажет, а ведомый выполнит или не выполнит, и никакого разбирательства не будет, потому что нечего разбирать. Значит, режим надо назначать до вылета и вслух, при третьем, и записывать, кто назначил.

— Это уже не про пару. — Левшин отложил бумагу. — Это про то, кто у вас в полку ставит задачу.

— Это про то же самое, товарищ майор. Просто на земле.

Он вынул из-под папки мою январскую четвертушку, которую я отдал ему накануне, и раскрыл её на последней исписанной странице, где стояло луниновское.

— Про техника — тоже вы?

— Не я. Техник самолёта, старшина Лунин.

— Записали дословно?

— С его голоса, при нём. Он прочёл и не поправил.

— Правильно. — Он придержал страницу большим пальцем и закрыл тетрадь. — Вот с этим будет труднее всего. Порядок пары вам ничего не стоит, а право одного человека остановить вылет стоит кому-то вылета.

Левшин сдвинул бумагу на угол парты и придавил её пустой жестянкой из-под ленты.

— За месяц у вас три бумаги, — сказал он. — В первой правило. Во второй — почему оно не работает на другой машине. В третьей — почему оно не работает у равных. Я это доложил. Мне ответили встречным вопросом: чего вы хотите от промышленности.

— Я ничего не хочу от промышленности.

— Вы — нет. — Он подул на грифель. — А из ваших трёх бумаг это следует. У вас в двух из трёх причина в машине. Люди тут ни при чём. Значит, разговаривать надо не только здесь.

Он повернулся ко мне прямо, как в январе, — и, как в январе, я не понял, чего он ждёт.

— Десятого марта в Горьком, на двадцать первом заводе, собирают фронтовые замечания по ЛаГГ-третьему. По линии ВВС туда вызывают людей из частей, которые на нём летают. Я написал, чтобы среди них были вы, и это прошло.

— На каком основании? Я на нём летал три недели.

— На том и написал: летали три недели и записали, чем он отличается от вашего, а не чем он плох. Больше ни на каком. — Он придвинул ко мне серую папку с завязками. — Тут сорок один пункт из четырёх частей. Ваших из них шесть, остальные не ваши. Везёте вы всё, включая те, с которыми не согласны.

— А если спросят, кто я такой?

— Скажете: прикомандированный, привёз замечания. — Левшин завязал тесёмки сам. — И запомните, товарищ младший лейтенант, две вещи. Первая: пропуск на завод оформляют там и не через меня; не дадут — я ничем не помогу. Вторая: вы едете не судить машину. Вы едете сказать, что с ней делают люди, которых на заводе нет.

* * *

Двое январских, у которых Гришин снял полчаса на мой вылет, свои полчаса так и не получили: двадцать третьего пришла задача, и ввод отложили на март. Я узнал об этом уже в штабе, из донесения, и записывать это было некуда.

Ящик я увидел уже на путях, когда стоял у вагона и ждал, пока проверят предписание.

Его подвезли на санях, вдвоём сняли и поставили в тамбур на попа: обыкновенный дощатый ящик, некрашеный, перетянутый проволокой крест-накрест, с сургучом на скрутке и с фанерной биркой на проволоке. На бирке химическим карандашом стояли номер, дата и одно слово, написанное поверх карандаша по трафарету: «Отказ».

— Это со мной? — спросил я у сопровождающего.

— С вами.

— Что там?

Он посмотрел в свою бумагу.

— Узел с машины номер такой-то. Снят десятого февраля после вынужденной. Больше ничего не написано.

Он ушёл, а я остался стоять рядом с этим ящиком в тамбуре, и всю первую ночь пути он стоял у меня в ногах, потому что ставить его было больше некуда.

Ночью на остановках в тамбур входили и выходили, спотыкались о ящик, ругались и шли дальше, и каждый второй, споткнувшись, щупал бирку в темноте и спрашивал, что там. Я отвечал одинаково: узел с машины. Никто не переспрашивал.

Сорок один пункт в папке — это были слова. В ящике лежала железка, которую кто-то снял с машины, севшей не там, где собиралась.

Глава 6

«Двадцать первый завод»

Пропуск мне выписали на четвёртые сутки.

Трое суток я прожил в общежитии при заводе, в комнате на восьмерых, где спали посменно и где в любое время суток кто-нибудь спал, а кто-нибудь одевался; ходил в проходную, показывал предписание, получал ответ, что бумага пошла, и возвращался обратно. Папку с сорока одним пунктом у меня забрали в первый же час и потом выдавали каждое утро под расписку, а ящик оставили в кладовой при проходной, под замком, и расписку на него написали разборчивее всех документов, какие я держал в руках за зиму.

На четвёртые сутки вышел человек в ватнике поверх пиджака, спросил фамилию, сверил её с бумажкой в