Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

вторая не вернулась. Третья вон, — он показал подбородком на брезент, — с воскресенья стоит и раньше четверга не встанет. Вы у меня отнимете полчаса — я вам их дам, а завтра эти полчаса кто-нибудь отработает своей спиной. Я не про вас плохо думаю. Я считаю.

Считал он вслух и точно, и возразить было нечем.

Двух вчерашних он назвал сам, не дожидаясь вопроса: Пахомов Илья и Сергеев Николай. Всех своих он звал по фамилии вместе с именем, всегда и при всех.

Три части к двадцатому я закрыл, и лучше бы не закрывал.

В первой меня выслушали и посадили в угол за печкой. Левшин позвонил, как обещал, и по тому, как со мной говорили, было понятно, что звонок помнят и что дальше звонка дело не двинется.

Во второй вышло ровно то, что он и предсказал: пустили и ничего не показали.

Дали два дня и одного лётчика, самого молодого, из тех, кого только вводят. Полётов за эти два дня не случилось: сперва не было погоды, потом не было бензина, потом погода стала, а лётчик оказался занят на перегоне, и сообщили мне об этом после обеда, когда день уже кончился. Ни одному из трёх объяснений я не поверил и посейчас не скажу, врали мне или нет: бензина у них действительно не было, я видел пустые бочки у капонира, — но бочки я увидел уже после того, как решил, что мне врут, и это, если разбираться честно, тоже проверка, и я её не прошёл.

На второй вечер начальник штаба сам принёс мне ужин в класс, где я сидел с бумагой, поставил миску на угол стола и сказал одну вещь, за которую я на него зла не держу:

— Вы не сердитесь. У нас в декабре двое проверяющих было. Первый уехал и написал, второй уехал и не написал. Второго мы помним лучше.

В третьей командир вышел ко мне сам, продержал разговор двадцать минут и был внимательнее всех троих. Он спросил, что было в первых двух, и спросил не из вежливости: у него на столе лежала копия моего донесения по первой части, пришедшая туда раньше меня и, судя по загибам, прочитанная дважды.

— Тут у вас написано, что они делают по строке и ничего не прибавляют, — сказал он. — А чего вы, собственно, хотели? За прибавленное отвечать им. Строка чья? Ваша. Вот вы и отвечайте.

Возразить на это было нечем, и я не возразил.

А вышло у всех троих одно и то же, до запятой, как три копии одной ведомости: люди слушали, соглашались и делали строго по строке, ничего к ней не прибавляя и ничего из неё не убирая. Разница между этими тремя частями была только в вежливости.

Тюрин прочёл вслух после ужина. Я стоял у двери и слушал.

Он прочёл ровно, ничего не переставив, и в конце сказал своим: «Понятно?» — и трое ответили, что понятно.

Разбора не было. Вопросов не было. Всё заняло минуты полторы.

* * *

За четыре дня до этого Зотов при мне отказал в вылете собственному ведомому.

Машина была исправна, погода была, задача была. Отказал он по человеку: тот накануне отработал три вылета подряд и с третьего пришёл с ошибкой на посадке, которую сам не заметил.

Тюрин, стоявший рядом, сказал вполголоса, что у них так бывает.

— Часто?

— Раза три в месяц. — Тюрин подумал. — Может, четыре.

Три-четыре раза в месяц командир эскадрильи снимает человека с вылета по признаку, которого нет ни в одной бумаге и который он не может назвать словами.

Я попросил Зотова назвать.

Он назвал: человек начинает выруливать раньше, чем закончил осматриваться.

— Это в бумагу можно?

— В бумагу можно всё, — сказал Зотов. — Вопрос, что с ней потом делать. Я вам его снял, а завтра мне за него отвечать перед полком: у меня недолёт.

Тревогу дали пятого февраля, в начале одиннадцатого.

Позвонили с поста. Дежурный выскочил из землянки и заорал одно слово. Дальше говорить было некогда.

Мы бежали к машинам врассыпную, каждый к своей. Снег держал плохо, ноги проваливались на третьем шаге. Я бежал последним: моя стоянка была крайняя.

Задачу мне дали на бегу и в три слова: дорога, на запад, за Тюриным.

Техник уже сдёрнул чехол и стоял у крыла с колодками в руках.

— Прогрета?

— Грел в девятом! Пойдёт!

Я влез, не застёгиваясь. Ремни защёлкнул со второго движения. Правую перчатку уронил на снег и поднимать не стал.

Взлетали парами. Тюрин первый, я за ним. Полоса пошла под крыло длинно, слишком длинно, и оторвались мы у самого перелеска.

Курс — на запад, вдоль дороги.

Набирали медленно. Я тянул. Хвост Тюрина стоял выше моего козырька и опускаться не собирался.

Впереди над дорогой висела снежная взвесь — та, что поднимается над колеёй, когда по ней идут.

Слева и ниже шла вторая пара. Третьей не было: третья не поднялась.

* * *

Их было двое, пришли они с юга, от солнца, и высота у них была наша.

Я увидел их поздно, Тюрин не увидел вовсе.

Полтора километра, идут ровно.

Голая рука на ручке уже не гнулась как надо.

Я начал класть машину набок — покачать, показать — и остановил.

Мне это запретили в третий раз за месяц, и в третий раз я послушался.

Дальше секунд десять шло вот так: я держал ручку и считал, сколько им осталось до колеи, и знал, что успел бы, и не двигал крылом, потому что за это в чужом полку бьют, а бумага, которую я привёз, стоит ровно столько, сколько она стоит без меня.

Тюрин довернул сам, и довернул поздно.

Мы разошлись: он влево, я вправо.

Делал он всё по строке — держал место, смотрел назад, — и строка была моя.

Первый прошёл над дорогой и дал одну короткую очередь; звук достал даже сквозь мотор, сухо, как рвут холст.

Сани встали, лошадь легла на бок.

Второй шёл следом, чуть выше. Я довернул, ручка была тяжёлая, восемьсот метров — не дотягиваю.

Он ушёл вверх, и ушёл легко.

Вторая пара опоздала на разворот. Они болтались низом и не успевали набрать.

Пока разворачивались, всё кончилось.

Оба собрались справа и вверху, постояли там секунд десять, посмотрели и ушли на запад.

Мы ходили над дорогой ещё двадцать минут, и было пусто.

Внизу