Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Я поймал стрелку.

Он шёл справа-сзади и ниже, там, где положено смотреть ведомому, и ведомый в эту секунду смотрел именно туда — за себя. Своё он видел. Своё было чисто.

Три.

Ведущему эта четверть закрыта собственным крылом.

Пять.

Старший подошёл ближе и качнулся, показывая себя. Звук трёх моторов сошёлся в один и стал ровнее.

Восемь.

Ведомый не двинулся. Он держал место, и держал его безупречно.

Одиннадцать.

Старший подошёл ещё, и с земли между машинами не осталось просвета.

Двенадцать.

У меня заболела рука. Не от часов — от того, что я держал её на весу и не давал себе поднять. Поднять руку значило показать. Показать значило поправить. Пальцы я сжал на крышке, и латунь была такая холодная, что кожа к ней прилипала.

Пятнадцать.

Ведущий довернул на курс и в развороте увидел.

Шестнадцать.

Он качнул машиной и нырнул вниз-вправо, разрывая. Ведомый ушёл за ним — сразу, чисто, как учили.

Я отпустил стрелку.

— Сколько? — спросил Левшин.

— Шестнадцать. Первым увидел ведущий, и увидел случайно: он разворачивался по маршруту.

— А если бы не разворачивался?

— Тогда, может, никто. Заход был один, и заходил он открыто. Проверять надо ещё.

Левшин стоял, засунув руки в рукава, и смотрел на полосу.

— Шестнадцать секунд. Это много?

— Это два захода, товарищ майор. От перелеска до нас — и обратно.

Разбор вёл старший, а я сидел у стены и молчал.

Разобрал он честно: строй держали, дистанцию держали, разворот выполнили, обнаружили поздно. Назвал и число, которое я передал ему через Левшина.

— Шестнадцать секунд. Ясно, откуда он шёл?

— С правого нижнего, — ответил ведущий.

— Кто должен был увидеть?

Оба помолчали.

— Я, — сказал наконец ведомый. — Он у меня сзади шёл.

— У тебя. — Старший подождал. — А у ведущего кто?

Ведомый подумал и ответил то, что было написано:

— Так я и есть у ведущего.

— Значит, будешь чаще смотреть.

— Буду чаще, товарищ командир.

Ведомому было года двадцать два, столько же, сколько мне по бумаге. Шлем он снял только в конце, и уши у него были красные и примятые, а на левом виске остался белый след от подшлемника, который не сходил всё время, пока он записывал в книжку то, что говорили.

В разборе прозвучало пять вещей.

Записал он одну и подчеркнул её.

* * *

Вечером мы с Левшиным сидели в нетопленой каптёрке, потому что в землянке разговаривать было нельзя, и я в первый раз за неделю написал то, что дальше первой строки.

Тетрадь была новая, в четверть листа, выпрошенная у писаря вместе с карандашом, — моя лежала в штабе под номерами, и мысль о том, что пишу я теперь в чужую тетрадь и на срок, не отпускала меня весь вечер, хотя от неё ничего, кроме бумаги, не менялось.

Я написал два столбца, и правила в них не было.

В левом стояло короткое: ведомый держит хвост ведущего, а не свой; за непросматриваемый сектор отвечает названный человек, и назначают его перед вылетом голосом, а не бумагой. В правом — то, чего не бывает в шести строках: при каком превышении и на какой дистанции это выполнимо, а при каком нет; что делать паре, если превышение потеряно; и отдельной строкой внизу — случай, когда правило не сработало.

— Отрицательный случай поставьте первым, — сказал Левшин.

— Первым читают команду.

— Первым читают то, что написано первым. — Он подышал в горсть. — Вы сами говорили: люди помнят первую строку и последнюю. Поставьте отказ первым, и они запомнят отказ. Команду они и без вас знают, они её месяц слушают.

Я переписал, и от того, что чужой человек за один вечер поправил мою же мысль лучше, чем я сам за неделю, было неудобно — так, как бывает неудобно, когда тебе показывают, что ты вёз издалека вещь, которую могли сделать на месте.

Наверху встало: «11.1.42. Пара, державшая строй без ошибок, обнаружила заходящую машину через шестнадцать секунд после её появления». Ниже — почему. Ещё ниже — что с этим делать. И только потом шли шесть строк, которые я не тронул и трогать не собирался: редактор был прав насчёт тридцати секунд на морозе.

Ночью я не спал, и холод был ни при чём: холодно было все восемь ночей.

Я лежал и пересчитывал, чего мне стоила рука на весу, и счёт выходил дурной, потому что сегодня она не стоила ничего: старший не стрелял, лент в патронных ящиках у него не было, и вся цена дня уместилась в одну подчёркнутую строку из пяти в чужой книжке, которую я даже не прочёл.

А завтра эта пара пойдёт туда, куда пошлют, и всё, что у неё будет за спиной, — это шесть строк, зачитанных вслух второго числа, и слова старшего про то, что надо чаще смотреть, и одна подчёркнутая строка, которой я не знаю.

Донесение Левшин отправил двенадцатого с нарочным, и три дня из штаба не приходило ничего — ни ответа, ни требования, ни отказа, — и я успел решить, что редактор был прав и про это тоже.

Пятнадцатого утром привезли ответ.

Он был короткий и не про меня. Управление ВВС фронта соглашалось, что материал требует проверки в боевом полёте, и разрешало прикомандированному младшему лейтенанту Соколову находиться в указанной части до особого распоряжения — наблюдать, вести записи и участвовать в боевой работе. Строку про распоряжения личному составу повторили дословно. В конце стояло: результаты проверки представить не менее чем по трём частям к двадцатому.

— По трём. За пять дней.

— По трём. — Левшин сложил лист вчетверо. — Это не подарок вам. Это мой срок: я его назвал, они его записали.

Я спросил, зачем он назвал такой срок, если сам понимает, что за пять дней в трёх частях можно только показаться.

— Затем, что через месяц у меня этого разрешения не будет, — сказал он. — Сейчас наверху про вашу тетрадь помнят, потому что я про неё говорил три раза за десять дней. Через месяц будут помнить другое, и я буду говорить про другое, потому что мне за то и платят. Пять дней — это всё, что я могу купить на то, что у меня сейчас есть.

Он придавил лист на парте