Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Я назвал сентябрь и тут же поправился на август, потому что вспомнил, с чего мы вообще начали ставить вторую пару выше. Он записал обе даты и обвёл вторую.

— Вот отсюда и считайте, когда вернётесь. Не от гибели. От того дня, когда это перестало быть решением и сделалось привычкой.

— Третий.

— Тридцать первое декабря. Мишка Клюев, мой ведомый. Полтора месяца он летал, глядя на ведущего, а не за ведущего. Слова знал наизусть, все до одного. Я услышал это случайно, в землянке, потому что сидел рядом. Не сиди я рядом — он летал бы так и дальше, и никто в полку не узнал бы, потому что в бумаге у нас записано правило, а не то, как проверить, что человек его понял.

Грифель сломался.

Левшин посмотрел на обломок, отложил карандаш и больше в тот день его не чинил.

— Вот из-за третьего я вас и вызвал. Не из-за первых двух.

Он подвинул ко мне обе папки.

— Двадцать девятого декабря сюда пришло вот это. Чисто переписанные листы, четыре руки сведены в один почерк писаря, ошибок нет, помарок нет, отрицательных случаев нет. Прекрасная бумага. По ней нельзя понять ровно одного: где вы это взяли и когда оно врёт.

— Копии снимали в полку. Я их не готовил.

— Знаю. Опись подписана в трёх местах, и одно дополнение в ней не ваше и не вашего командира. — Он сказал это ровно, как называют погоду. — Поэтому я вписал в предписание две строки от руки, отнёс в оперативный отдел и попросил заверить. Мне нужна была не переписанная вещь, а та, в которую вы писали грязным карандашом на морозе.

— Разрешите вопрос, товарищ майор.

— Разрешаю.

— Почему это у вас? Вы можете приказать полку изменить порядок?

— Нет. — Левшин отодвинул папки к краю парты. — Я не имею права ни приказывать, ни делать замечания. Я смотрю, докладываю о недостатках, приказы даёт командование. И докладываю только то, что видел своими глазами, а не то, что мне рассказали. В самолётах я не разбираюсь совсем, я пехотный. Ваша бумага пришла ко мне не потому, что я в них разбираюсь. В ноябре я подал докладную о том, где у нас теряется управление в бою. Мне в ответ прислали пятнадцать таких листов из четырёх армий. Четырнадцать я вернул.

— А пятнадцатый?

— Пятнадцатый написан четырьмя руками, и в нём есть слово «не сработало». Остальные четырнадцать написаны одной рукой, и в них всё сработало.

Он сложил нож.

— Доклад у меня двадцатого. К двадцатому я должен знать, годится ваша вещь для других людей или годится только для вас. Пока я её не видел в воздухе, это рассказ.

— Ещё одно. — Он заложил палец между июньскими листами. — Двадцать третьего июня вы самовольно развели тройку на пару. Не по приказу и не по уставу. На чём вы это взяли?

Не «откуда знаете» — «на чём взяли». Проверялось не знание, а основание.

— На Гришине. Он ввёл пары в полку как местный порядок до особого указания и подписал это своей фамилией, когда за это ещё можно было получить. На Дёмине: он первым стал вести разбор с ценой и отрицательным результатом, а до него мы записывали только удачи.

— Третий?

— Лунин. Техник. — Я запнулся. — Но он не про строй. Он про машины.

— Значит, двое. Гришин ввёл пары в июле. Вы развели тройку двадцать третьего июня. Кто был основанием тогда?

— Никто. Двадцать второго я видел, как горят машины, стоящие в линию. Двадцать третьего — как тройка теряет крайнего, потому что крайний идёт за двоими и не смотрит назад ни за кого. Этого хватило, чтобы не встать третьим. Для приказа не хватало, поэтому я и пошёл самовольно.

— Один день на вывод. — Левшин не отпускал палец из тетради. — Я такое читал в двух донесениях за полгода. В обоих человек доходил до этого после третьего месяца потерь.

Он смотрел на меня ровно, и я не понял, чего он ждёт: подтверждения или оговорки.

— Тут либо очень хорошая голова, либо очень нехорошая биография.

— Биографию проверяли, товарищ майор. В полку, осенью.

— Знаю. Иначе вы бы сидели не здесь.

Он вынул палец, и страницы сомкнулись сами.

* * *

Тетрадь я отдал не сразу.

Левшин попросил её в первый день, и я сказал, что отдам, и не отдал: сперва хотел выписать из неё то, что считал своим, а «своим» у меня выходило почти всё.

Просидел я над этим полночи и выписал одиннадцать страниц из ста шестидесяти двух, а под утро понял, что выписал не то. Выписал я то, что было мне дорого, а дорого мне было то, чего я не сумел проверить: догадки, наблюдения без чисел, две страницы про то, чего я не мог объяснить никому.

То есть выписал я ровно ту часть тетради, которая ни на что не годилась.

Утром я порвал эти одиннадцать страниц и отдал тетрадь целиком.

Опись писали втроём и до темноты.

Писарь считал листы вслух. Я проверял за ним. Левшин ставил номера там, где почерков было больше одного.

Вышло сто шестьдесят два листа. Девятнадцать с вклейками: карточки машин, чертёжик Лунина на обороте папиросной пачки, два клочка из планшета Дёмина.

Каждая вклейка получила номер. На каждую писарь завёл строку: чем приклеена, не отходит ли угол. Про угол он спросил дважды и на второй раз посмотрел на майора.

— Пиши, — сказал Левшин. — Отойдёт — потом никто не докажет, что она тут была.

К вечеру тетрадь перестала быть моей. Она стала предметом с номерами.

— Расписку дайте, — сказал я.

Писарь поднял голову. Левшин молча придвинул ему четвертушку листа.

Расписку выдали короткую: принято по описи, столько-то листов, столько-то вклеек, дата, подпись. Ни звания мне не прибавили, ни должности не назвали, ни слова не сказали о том, останусь я здесь или поеду обратно.

— Прикомандированы временно, для работы по материалу, — сказал писарь, вписывая меня в список. — Аттестат ваш давайте, поставлю на довольствие. Продлевать будут декадами.

— На сколько?

— На десять суток. У нас все временно. Второй наш к десятому вернётся, тогда потеснитесь.

Место мне определили в дальнем классе, где вместо парт стояли нары