Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Спали там ещё девять человек. Сосед справа спал в шинели и в сапогах, сосед слева не спал вовсе и всю ночь курил в рукав, выходя к двери и возвращаясь.

Вещмешок я сунул под голову. Он стал плоским.

Инструмент Лунина я из-за пазухи так и не выложил. Он мешал лечь на правый бок, и я лёг на левый.

* * *

Лётчика привезли уже в сумерках.

Он был из полка с соседнего направления. Худой, в возрасте, с обмороженной переносицей. Вошёл с шапкой в руке и не знал, куда её деть, пока Левшин не показал на угол парты.

Фамилию его при мне не назвали ни разу.

Сел он на край скамьи, не откинувшись, готовый встать. За ним не пришлют. Обратно поедет тем же порожняком, что привёз.

Меня Левшин посадил у окна, за спиной вошедшего, и не представил. Лётчик обернулся на меня один раз, когда садился, — так оборачиваются на писаря.

Стало темно, и писарь принёс лампу и зажёг её посреди разговора. Пока он возился со стеклом, все трое молчали, и было слышно, как в коридоре кто-то тащит по полу что-то тяжёлое и через каждые три шага останавливается.

Левшин достал из папки один лист и положил перед ним.

Я его узнал. Из четырёх моих страниц про порядок пары кто-то в штабе сделал шесть строк.

— Читайте вслух.

Лётчик прочёл. Читал он ровно, с небольшой запинкой на переносах.

— Знаете это?

— Знаю, товарищ майор. Нам зачитывали второго и раздали по эскадрильям.

— Повторите своими словами.

Он повторил. И повторил теми же словами: все шесть строк, ни одной переставленной. Так же, как повторял мне Клюев четыре дня назад у крайнего капонира.

— Ведомый идёт сзади и выше ведущего и наблюдает за воздухом сзади, — закончил он.

— Покажите рукой. Куда вы смотрите.

Лётчик поднял руку и, не задумываясь, отвёл её назад через своё правое плечо. За себя. Себе в хвост.

По строке — верно.

В строке стояло «наблюдает за воздухом сзади». Он и наблюдал сзади. За собой.

Ведущий у него оставался голым. В шести строках нигде не сказано, чей именно хвост держит ведомый.

Левшин на меня не посмотрел. Он смотрел на руку, пока лётчик её не опустил.

Потом отпустил его и дождался, чтобы за тем закрыли дверь.

— Сколько здесь неверных слов?

Я прочёл все шесть строк ещё раз, до точки.

— Ни одного, товарищ майор.

— Вот и я не нашёл.

Он раскрыл нож и потянул к себе новый карандаш.

— Завтра он поднимется парой над своей площадкой. Я поеду смотреть. Скажите мне сейчас, что я должен увидеть с земли.

Рука пошла к вещмешку — проверить бечёвку и открыть на нужном листе.

Вещмешок лежал в дальнем классе, под чужой шинелью, и был плоским.

С земли не видно, куда человек смотрит. Не видно шеи, не видно глаз, не видно, повернул он голову или только подумал. В тетради у меня было сорок способов проверить это в воздухе, сидя в паре, и ни одного — стоя на снегу.

— Ничего вы не увидите, товарищ майор.

— Так и доложить?

— Так и есть. Держит он место или нет — увидите. Куда он при этом смотрит — нет.

Левшин повернул нож лезвием к себе и снял длинную стружку, не глядя на неё.

— Плохо, — сказал он. — Ехать я не отменю.

— Понимаю.

— Ничего вы не понимаете. Я поеду, мне покажут ровный строй, я вернусь и напишу, что порядок доведён. Это будет неправда, и подпишу её я.

Он подул на грифель.

— Придумайте мне признак. Один. Чтобы его было видно снизу и чтобы человек в воздухе не мог его подделать, даже когда очень хочет.

— К утру?

— К утру не надо. К утру вы мне придумаете красивое, а я на это поеду.

Я просидел над четвертушкой до света и написал на ней шесть слов. Все шесть к утру вычеркнул: каждое проверялось только мной и только из второй машины.

Стружка от нового карандаша легла поверх вчерашней.

Глава 3

«Без корректора»

Редактор дал мне подержать стопку, в которой было листов сорок, все одного формата, все в шесть-восемь строк, и все про разное: как выводить машину из-под обстрела на марше, как менять место сбора раненых, как проверять лёд перед переправой, как поднимать батарею с закрытой позиции ночью. Верхний лист сползал, бумага была холодная, и держать её приходилось обеими руками, как держат стекло, отчего рука к третьей минуте начинала неметь.

— Ваша тут, — сказал редактор и вытянул из середины лист, не глядя. — Двенадцатая сверху. Я их помню по месту.

Он был лет пятидесяти, в очках с проволочной дужкой, обмотанной ниткой, и разговаривал не отрываясь от работы: на столе лежали ещё четыре чужих рукописи и стояла чернильница, накрытая от холода тряпкой.

— Скажите мне, — начал я, — почему шесть строк.

— Потому что семь не выучат.

Он положил перо и повернулся ко мне целиком.

— Молодой человек, вы писали свои четыре страницы для себя и для людей, которые сидят с вами в одной землянке и могут вас переспросить. А я пишу для человека, которого разбудили в четыре, который стоит на морозе перед вылетом, у которого в руках планшет и рукавицы, и ему это зачитывают вслух один раз. Один. Второго раза не будет, и переспросить будет некого. Четыре страницы он не прочтёт никогда. Шесть строк он прослушает за тридцать секунд и, может быть, две из них запомнит.

— Какие две?

— Первую и последнюю. Всегда первую и последнюю.

Я перебрал стопку ещё раз, уже понимая, что искать.

Первые строки во всех сорока листах были командой: делай так. Последние — тоже командой: не делай эдак. Между ними умещалось от четырёх до шести распоряжений, и ни в одном из сорока листов я не нашёл ни единого слова о том, при каких условиях написанное перестаёт работать.

— Вы это режете первым, — сказал я.

— Первым. — Он снова взялся за перо. — И скажу почему, чтобы вы на меня зря не сердились. Условие нельзя выполнить. Приказ можно: пойди туда, сделай то. А «если высота меньше тысячи и солнце слева, то поступай