Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

В сенях оказалось холоднее, чем на улице, зато не мело. Вдоль стены стояла лавка, на лавке сидели трое: интендант в новом полушубке с папкой на коленях, немолодой батальонный комиссар, спавший сидя и прямо, как спят люди, которых будят по нескольку раз за ночь, и капитан-артиллерист с прибинтованной к телу поверх шинели правой рукой. Меня посадили четвёртым, и это было единственное место за двое суток, где счёт «четвёртый» означал очередь, а не должность.

Я просидел три часа с четвертью, и за это время понял про штаб фронта больше, чем за все двое суток дороги: здесь никто никуда не бежал, но и никто нигде не задерживался: отдал бумагу, забрал другую, вышел.

За это время мимо прошли, наверное, человек тридцать, и почти все они шли не туда, куда смотрели: на ходу читали, на ходу застёгивались, на ходу договаривали начатое в другой комнате, в спину идущему впереди. Дважды выносили ведро с окурками. Один раз мимо провели связиста с катушкой, катушка задела мой вещмешок, и я придержал его коленом.

Пахло махоркой, сырым валенком и тем особым кислым теплом, какое стоит в помещении, где давно живут одетыми и не открывают окон.

Ни один из тридцати не спросил, кто я и зачем сижу, и к третьему часу я перестал поднимать голову на входящих, потому что входящие всё равно шли мимо, и каждый раз, пока дверь была открыта, по ногам тянуло с крыльца.

Писарь вышел за мной около одиннадцати вечера, прочёл мою фамилию с бумаги, а не назвал, и повёл коридором мимо классов, в которых вместо парт стояли столы, а вместо школьных карт на стенах висели другие. В третьем классе от угла было теплее и тише, чем во всём здании. Там из двух сдвинутых школьных парт был собран стол, слишком низкий для взрослого человека, и сидевший за ним держал локти выше, чем привык.

Майор был выше среднего роста, лет под сорок, с тёмными волосами, в которых проседь шла полосой ото лба, минуя виски. Тёмно-серые глаза за весь вечер так и не задержались на моём ордене.

— Соколов? — Он не встал. — Левшин Илья Матвеевич. Садитесь. Тетрадь.

Я достал тетрадь из вещмешка, развязал бечёвку, снял клеёнку и положил на парту.

На парте уже лежало другое: две тонкие папки, развязанные, и в них листы, которые я узнал бы по любому углу, потому что сам их подписывал двадцать пятого декабря, стоя, в землянке, при коптилке, чужой ручкой, которую потом пришлось возвращать писарю полка. Копии. Порядок пары, разборы, зимние карточки. В двух экземплярах, набело.

Левшин достал складной нож, раскрыл его и стал чинить карандаш — не торопясь, длинными движениями от себя, роняя стружку на парту рядом с папками и не сдвигая её.

— Открывайте на середине. Всё равно где.

Я открыл.

Он не читал. Он смотрел на разворот, как смотрят на фотографию. Потом положил карандаш поперёк страницы и повёл им по левому полю.

— Это техник. — Ноготь остановился на строке про масляный отстой. — Печатные буквы одинаковой высоты, цифры крупнее слов. Учился писать по чертежу.

Он перевернул четыре листа назад.

— Это командир. Строчки к концу заваливаются вниз, а начало каждой ровно под предыдущим: писал стоя, на весу, держа тетрадь на планшете.

Ещё разворот.

— Это третий. — Карандаш остановился и дальше не пошёл. — Мелко, с наклоном влево, правит сам себя чаще всех. После двадцать девятого ноября его нет ни на одной странице.

— Четвёртого декабря, товарищ майор.

— Я не спрашивал когда. Я сказал, что его нет.

Он перевернул тетрадь на последние записи, посмотрел и закрыл её.

— А это вы.

Я ждал вопроса «как» и приготовил на него три ответа, из которых два были правдой. Вопроса не последовало.

* * *

Работа началась на следующее утро и на победах не задержалась.

В третьем классе от угла топили лучше, чем в остальной школе, но окно было заложено мешками только до половины, и от верхней половины тянуло так ровно и постоянно, что к полудню у меня заломило правое ухо. Есть нам принесли один раз, в двенадцатом часу: пшённую кашу в двух мисках и хлеб, разрезанный прямо на парте тем самым ножом, которым Левшин чинил карандаш. Он вытер лезвие о газету и сложил нож, не сказав про еду ничего.

Левшин читал с карандашом, и первое, что он сделал, — провёл черту вдоль всей страницы, где были сведены итоги за август: сколько вылетов, сколько встреч, сколько сбитых.

— Это уберите.

— Это результат.

— Это чужая работа. Сбитых считают не у меня, и считают их люди, которым за счёт отвечать. Мне нужно то, чего у них нет.

— Чего у них нет?

— Случаев, когда ваш порядок не сработал. — Карандаш остановился. — Три штуки. Разных. Не «нам не повезло».

В коридоре второй раз пронесли ведро.

— Первый — семнадцатое июля. Ведомый Хромов. Пара была, дистанция была, всё было по порядку. Он поймал зажигательную в бак на выводе, сел горящим на своё поле и умер утром. Порядок не отменяет попадания. Я это записал, но записал как потерю, а не как предел.

Левшин пометил на полях одну букву и не спросил ни про ожоги, ни про то, сколько Хромов прожил до утра, — а я приготовился отвечать и на это, и молчание вышло длиннее, чем сам ответ.

— Второй.

— Четвёртое декабря. Дёмин. К тому времени пара работала у нас полгода и работала одинаково: вторая пара всегда прикрывала выход первой. Немец это выучил. Он бил не по машине, он бил по месту, где вторая пара обязана быть. Дёмин успел передать группу и не успел выйти сам. Его нашли за оврагом, в двухстах метрах от машины, лицом к нашей стороне.

— Значит, ваше правило — расписание для противника.

— Значит, расписание надо менять. Мы его не меняли, потому что оно работало.

Левшин выждал и спросил не то, чего я ждал.

— Сколько раз до Дёмина вторая пара становилась на то же самое место?

Я начал считать и не сосчитал: считать было не по чему, в полковых листах стояли вылеты, а не построения.

— Много.

— «Много» — это ноль. — Он подчеркнул строку