Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

Четвёртую собрали к часу дня.

Собрали её Сазонов с Мишкой вдвоём, за неполные четыре часа, и собрали потому, что все узлы к ней уже лежали готовые на верстаке. Вот это, а не две бессонные ночи, и было настоящим доказательством того, ради чего я в первый день четыре часа не давал никому открутить ни одной гайки. Две ночи доказывают только, что люди умеют не спать. А четыре часа на машину доказывают порядок.

Гречко пришёл в два часа дня.

Он обошёл все четыре машины по кругу, ни слова не говоря. Влез на каждую. На двух завёл сам и слушал долго, склонив голову, — так слушают не мотор, а человека, который может соврать. Потрогал ногой гусеницу, подёргал натяжку. И только обойдя всё, остановился у последней.

— А эта откуда взялась? Её у тебя в бумаге не было.

— Это Тюрин. Он её сам поднял, ночью, пока мы с моторами возились.

— В списке она была?

— В списке не была. Я её в тяжёлые записал, и записал неправильно.

Гречко поглядел на Тюрина, потом на остальных — на чёрных, шатающихся, не спавших вторую ночь людей, которые стояли полукругом и очень старались не показывать, что ждут, — и я в этот момент от души пожалел, что не умею рисовать.

— Пять машин ещё стоят, — заметил он.

— Стоят. Одна с битым валом, её до августа не поднять никакими силами. Четыре можно за неделю, если продолжать этим же порядком.

— А продолжать чем? Ты своих на четвёртый день не удержишь. Они тебе два дня отработали задаром, третий — на характере, а четвёртого не бывает.

— Не удержу. Мне бы наряд, Пал Палыч. Хоть какой.

Он посмотрел на четыре машины, потом на меня.

Читатель, я думаю, уже догадался, что наряд я получил. Так и есть, получил, и завтра же. Только вот радовался я этому ровно до вечера, а вечером выяснилось, что три дня в мастерской видел не один Гречко.

Шумков стоял всё это время у угла конторы. Он не подошёл ни разу, не сказал ни слова и ни во что не вмешался, и это должно было меня насторожить, потому что человек, который три дня подряд смотрит и молчит, обыкновенно не смотрит, а собирает.

Вечером он записывал что-то в планшетку, послюнявив химический карандаш.

А ещё через день в райком ушла докладная о самовольном использовании казённого имущества и о снятии узлов с закреплённой техники без наряда и без ведома бригадира, за подписью бригадира тракторной бригады № 2.

Глава 6

«Разбор»

Час для разбора выбрали грамотно, и сообразил я это не сразу, а много позже: суббота, четыре часа дня.

Четыре часа дня в субботу — время, когда работа кончена, люди умыты и никуда не спешат. В это время человека можно разбирать долго и обстоятельно, и никто не станет посматривать на дверь. Если бы меня разбирали в понедельник утром, всё вышло бы вдвое короче и вчетверо мягче.

В красном уголке стояли лавки в четыре ряда, стол под красной скатертью и графин, — тот самый обязательный графин, который в те годы полагался всякому столу, за которым что-нибудь решали, и из которого никто никогда не пил. Над столом висел плакат про подготовку к уборке, и с плаката на нас глядел механизатор с чрезвычайно уверенным лицом.

Народу набилось человек сорок, и это, я вам скажу, многовато для разбора по одному-единственному начёту.

Потом уже я понял, отчего столько. Разбор — единственное в те годы зрелище, которое показывали бесплатно и без предупреждения. Кино привозили раз в неделю и не всегда, радио передавало то, что положено, а вот на разборе всякий раз выступал живой человек, и никто заранее не знал, чем это кончится. По части неожиданности с разбором могли соперничать только похороны.

Пришли все, кому было интересно, и все, кому было положено, и разделить их я бы не взялся.

В первом ряду сидела Кораблёва с тетрадью на коленях — сидела прямо, с тем выражением, с каким сидят люди, приготовившиеся защищать не тебя, а своё. Тюрин стоял у стены, привалившись плечом, и за весь вечер не переменил позы ни разу. Мишка топтался у двери и страдал заметно больше меня: он то садился, то вставал, то принимался объяснять соседу, что Егорка-то, между прочим, машину поднял, и сосед кивал, и Мишка снова садился.

Спиридона не было. Он на собрания не ходил никогда и объяснял это тем, что от них железо тупится.

За столом сели трое: Гречко посередине, участковый механик Бухалов слева и парторг Зоя Матвеевна Панкратова справа.

Про Зою Матвеевну надо сказать отдельно.

Она была фронтовая медсестра, лет сорока пяти, с коротко стриженными седеющими волосами, и в станции её не любили ровно за то, за что стоило бы уважать: она говорила по существу. Человек, который на собрании говорит по существу, ломает всем удовольствие, потому что собрание — это ритуал, а в ритуале по существу говорить не полагается.

— Начинаем, — сказал Гречко. — Панкратова, ты пиши.

— Пишу.

— И это самое… пиши поаккуратнее.

— Я всегда пишу аккуратно, Павел Павлович, — отозвалась Зоя Матвеевна. — Оттого меня и не любят.

— Слушали: о начёте на тракториста Ветлугина Егора Кузьмича по акту от двадцать четвёртого июня. И второе — докладная бригадира тракторной бригады номер два товарища Шумкова о самовольном снятии узлов с закреплённой техники. Оба вопроса разбираем вместе, чтоб два раза не собираться.

Тут я в первый раз за день понял, что дело серьёзнее, чем я думал.

Разбирать вместе — это значит связать. Начёт сам по себе был делом обыкновенным: сгорел мотор, взыскали, живи дальше. Докладная сама по себе тоже была не бог весть что: снял узлы без наряда, получи выговор. А вот вместе они складывались в человека, который сперва загубил казённую машину, а потом принялся разбирать остальные, — и такой человек уже не разгильдяй, а нечто похуже, для чего в те годы имелись слова, которые вслух произносить не хотелось.

* * *

Красный уголок МТС — комната в двенадцать шагов, со скатертью, графином и портретами. Скатерть в тот день была та самая, красная, с чернильным пятном в углу, которое не сходило года с сорок восьмого, и по