Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

class="p1">А отправлял он меня в колхоз — то есть туда, где земля, люди и хлеб, и где мой тридцатилетний опыт и память о ближайших пяти годах стоили дороже любой мастерской.

— Хорошо, — сказал я. — Пойду.

— Вот и ладно. — Он затоптал спичку. — Только ты там, Кузьмич, не рвись сразу. Ты у Кобылина не первый умный.

Дома, то есть в общежитии при МТС, я в ту ночь долго не мог уснуть и думал не про Шумкова и не про триста сорок рублей.

Я думал про то, что уборка начинается через девять дней, что комбайнов на ходу три из девяти, что весов на току нет и ток не крыт, — и что с понедельника всё это будет моё.

Глава 7

«Путь Ильича»

Принимали меня в правлении так, как принимают дорогого гостя, которого не звали, — и было это в понедельник, двадцать седьмого июля.

Правление помещалось в пятистенке с сенями, отобранном когда-то у кого-то и с тех пор не крашенном. В первой комнате сидела счетовод, во второй — председатель. Между комнатами имелась дверь, и дверь эта была прикрыта, что я потом счёл важным обстоятельством.

Тихон Саввич Кобылин встал мне навстречу и вышел из-за стола.

Это был плотный человек лет пятидесяти, круглолицый, чисто выбритый, в галифе и хромовых сапогах, начищенных до того зеркального блеска, какого в деревне добиваются только сами и только для себя. И руки у него были белые и мягкие — единственные такие руки на всё село, я потом специально смотрел.

— Егорушка! — сказал он, и в этом «Егорушке» было ровно столько тепла, сколько надо. — Пришёл. А я ведь ждал. Мне Пал Палыч ещё в субботу звонил, говорит — присылаю тебе человека. Я говорю: присылай, у меня людей нету, у меня одни бабы да старики. Садись. Пить будешь?

На столе стоял графин с водой и один стакан.

Он налил мне, а себе не налил: стакан был один, и я потом узнал, что стакан этот всегда один и что налить из графина у Кобылина означало примерно то же, что у другого человека — обнять.

— Ты, милый, пойми правильно, — начал он, усевшись. — Я тебя не как штрафника беру. Мне на твой начёт наплевать с высокой колокольни. Я тебя как механизатора беру, потому что у меня два комбайна на семьсот гектаров, и оба чужие, МТСовские, и когда они придут, одному богу известно.

— Будет три, — сказал я. — Четвёртый номер мы подняли двадцать третьего, его к вам направляют. На нём Дроздов сидит.

Кобылин на секунду замолчал.

— Вот видишь, — сказал он с удовольствием. — Уже три. Я говорю — человека прислали. Ты садись, садись, чего стоишь.

Я сел.

— Ты у нас, стало быть, из Кулигов? Кузьмы Ветлугина сын? — Он прищурился. — Кузьму я помню. Кузьма у нас в тридцать девятом на конюшне был, справный мужик. Мамка твоя, Прасковья, на ферме, двадцать второй год. Хорошая женщина, тихая. Ты вот что мне скажи: как думаешь, за сколько дней уберём?

Я в тот момент ещё ничего не думал, потому что не видел ни полей, ни тока, ни лошадей. Так я ему и ответил.

— Правильно! — обрадовался он. — Вот за это уважаю. Не видел — не говори. У меня тут был один, из района присылали, — тот с порога сказал: за двенадцать дней уберём. Двенадцать. — Кобылин поглядел на меня и вздохнул с наслаждением. — Мы за двадцать два убирали, в позапрошлом году. И то с дождём.

— А в прошлом?

— А в прошлом за девятнадцать. Только ты, милый, на девятнадцать не смотри: в прошлом году половину недомолотили, так она под снег и ушла. Оно ведь как считают, Егорушка? Считают дни. А надо бы считать хлеб. Да только хлеб считать некому, а дни — вон, в календаре напечатаны.

Разговор этот длился минут сорок, и по итогам его я знал про колхоз «Путь Ильича» решительно всё, кроме того, что мне было нужно.

Земля тут плохая. Народу мало. Район не понимает, МТС подводит. В позапрошлом году был дождь, в прошлом дождя не было, и оба раза вышло скверно. А Тихон Саввич бьётся один за всех, и если бы не он, тут бы давно всё развалилось.

Всё это, между прочим, было чистой правдой.

Вот что я про него понял сразу и в чём за полгода не ошибся: Кобылин не врал. Ему незачем было врать, он и без вранья прекрасно обходился. Он просто рассказывал про обстоятельства — а обстоятельства были действительно тяжёлые, — и в этом рассказе не оставалось места ни для одного вопроса, который начинался бы со слова «почему».

* * *

Убирать начинали третьего августа, и до этого у меня была неделя.

Неделю я ходил и смотрел, и это была та же работа, что во дворе МТС, только вместо машин тут было хозяйство.

Начал я с тока.

Ток у «Пути Ильича» был большой, хорошо утоптанный и совершенно голый: ни навеса, ни крыши, ни даже дощатого настила по краю. Зерно с него убирали в амбар, а из амбара возили на приёмный пункт, и всё это делалось подводами, потому что машина в колхозе имелась одна и та стояла.

Весов на току не было.

Я сперва решил, что их убрали на ремонт, и спросил у кладовщика.

Кладовщик Прохор Лапин, старик шестидесяти лет, отвечавший на всякий вопрос так, будто его в чём-то подозревают, засуетился и сказал:

— Весы? Сей момент. Весы у нас, Егор Кузьмич, при амбаре стоят, сотенные. Хорошие весы.

— А на току?

— А на току зачем? На току не вешают.

— А как считают?

— Возами считают, — объяснил он с некоторым даже недоумением. — Воз пришёл — записали воз. Оно ж всякому понятно.

Тут я, читатель, остановлюсь, потому что в этой фразе сидит вся книжка.

Воз — не мера. Воз бывает полный, бывает с горкой, бывает подтрясённый по дороге, а бывает такой, что его на телегу накидали в потёмках и до амбара довезли две трети. За воз никто не отвечает: воз никем не измерен. И когда в конце года выходит, что зерна собрали столько, а на трудодень пришлось вот столько, никто не может показать пальцем, где именно