Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

Весы, между прочим, мы всё-таки перенесли — не на ток, куда мне не разрешили, а к амбару, где они и стояли, только развернули их так, чтобы подвода не разворачивалась лишний раз. Одно это дало минут по пять с воза.

А на доске я расчертил четыре столбца.

Первый — кто привёз. Второй — откуда, с какого клина. Третий — сколько (в мешках, мешок — мера понятная, у него есть дно и края, чего про воз не скажешь). Четвёртый — подпись принявшего.

И внизу, отдельной строкой, крупно: «ВСЕГО ЗА ДЕНЬ».

Возчики отнеслись к доске с полным равнодушием ровно до второго дня.

На второй день Тарасов — тот самый, которому выносили порицание, — привёз восемнадцать мешков, а записали ему шестнадцать, потому что два мешка он у амбара недодал: заторопился и уехал.

Тарасов вернулся через час и стоял у доски минут пять.

Потом он пошёл к Лапину и говорил с ним громко и долго, и слова у него были простые, и часть из них я приводить не стану. Смысл сводился к тому, что он привёз восемнадцать, а на доске висит шестнадцать, и что доска висит на людях.

— Дык не сосчитали в горячке, — оправдывался Лапин.

— А ты считай, — сказал Тарасов. — Ты для того и поставлен.

И на другой день Тарасов считал мешки сам, при разгрузке, вслух, и заставлял Лапина повторять за собой, и когда тот сбился, Тарасов начал сначала.

Вот, собственно, и всё, что доска сделала.

Она не добавила ни одного человека, ни одной лошади, ни одного часа. Она просто вывесила на столб то, что раньше лежало в книге у Лапина, и раз в день собирала возле себя пять-шесть человек, которые смотрели на цифры и находили в них свои фамилии.

Тут вот в чём штука.

Пока цифра лежит в книге, она принадлежит тому, кто книгу ведёт. Спорить с ней можно только через него, а спорить с кладовщиком в разгар уборки никому не досуг. А как только та же самая цифра оказывается на столбе, она делается общей: её видит и тот, кто привёз, и тот, кто принял, и баба, идущая мимо с вилами. И сторожит её уже не Лапин, а двадцать человек, каждый из которых сторожит свою строку.

Это, между прочим, не мною придумано и вообще ничьё. Это просто свойство человека — следить за тем, где написана его фамилия.

И на другой день считали уже трое: Тарасов, Лапин и, для верности, Санька Гущин, которому это оказалось интересно.

За неделю недостача упала с двадцати процентов до трёх.

Три процента, я думаю, были уже не потери, а честная погрешность мешка, и с ней я мириться был готов.

* * *

А вечером восьмого августа у сельпо собрался народ.

Репродуктор в Кулигах висел на столбе у крыльца сельпо и хрипел на всех передачах одинаково, отчего половину слов приходилось не слышать, а угадывать.

Репродуктор в Кулигах висел на столбе, и включали его не всегда, а когда включали, было слышно на полсела. В тот вечер передавали из Москвы про сессию Верховного Совета, и передавали про новый закон о сельскохозяйственном налоге.

Я стоял позади всех, у изгороди.

Диктор читал ровно и хорошо.

Из того, что он читал, следовало вот что. Налог с колхозного двора отныне исчисляется по твёрдым ставкам с сотой гектара приусадебной земли — независимо от того, что на этой земле растёт и сколько оно приносит. Размер налога значительно снижается. Хозяйствам, не имеющим коров, в нынешнем году полагается скидка вполовину.

Чтобы понять, чем это было для стоявших у столба, надо знать, как считали раньше.

Раньше считали с дохода. Доход определяли по нормам: столько-то с коровы, столько-то с головы молодняка, столько-то с сотки под картошкой и отдельно — с каждого плодового дерева. Дерево при этом могло не родить ни яблока: доход с него полагался, — оно ведь росло. Доходило до того, что я наперво считал байкой: люди вырубали яблони. Не от глупости и не назло — а по той причине, что яблоня приносила пять рублей радости и восемнадцать рублей налога.

Первые полминуты никто ничего не понял.

Потом мужики начали считать на пальцах — вслух, перебивая друг друга, путаясь и заново, — и по мере того как они считали, у сельпо делалось всё тише.

— Это чего ж, — сказал кто-то. — Это, стало быть, за яблони не берут?

— За яблони не берут.

— И за корову не с дохода?

— С сотки. С сотки, ты слушай.

Баба Настя Мокеева стояла у самого столба, задрав голову, и губы у неё шевелились. Потом она перестала считать, отошла к изгороди и села на траву, и заплакала — не в голос, а так, как плачут женщины, у которых нет времени плакать в голос.

Ей было пятьдесят два года, и она четвёртый год не могла заплатить.

Я стоял в двадцати шагах и молчал.

Скажу прямо, потому что врать тут нечего: мне в ту минуту хотелось подойти и сказать. Сказать, что это только начало. Что через месяц соберётся пленум и спишут недоимки — все, за прошлые годы, по всей стране. Что поднимут закупочные цены, и не на проценты, а в разы. Что через год отменят налог на корову. Что ей, Настасье Мокеевой, ещё пять лет тянуть, а потом станет полегче, и она это увидит своими глазами.

Для меня это было не предположением, а воспоминанием.

И не сказал ни слова.

Тот, кто в августе пятьдесят третьего года объявляет у сельпо, что будет в сентябре, — это не добрый вестник. Это тот, про кого назавтра начнут спрашивать, откуда ему такое известно.

Домой я шёл в темноте.

Мать сидела на крыльце, хотя было уже поздно и завтра дойка.

— Слыхал? — спросила она.

— Слыхал.

— Клавдия говорит, нам теперь рублей двести с чем-то выйдет заместо прежнего. — Она помолчала. — Егор, а это правда или это как в тридцать восьмом?

Я не знал, что было в тридцать восьмом, и не стал спрашивать.

— Правда, — сказал я.

Мать ещё посидела.

— В тридцать восьмом тоже объявляли, — сказала она в темноту. — Про заём объявляли, что добровольный. Он и был добровольный. Только подписались все.

Она встала и пошла в дом и уже в дверях, не оборачиваясь, прибавила:

— Ты б хоть