Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

Я остался сидеть на крыльце.

Радоваться мне мешала одна простая вещь: у этой радости в моей памяти имелось продолжение. Снижение налога было не подарком и не добротой, а разменом; за деревню в ближайшие годы возьмутся всерьёз, и вместе с облегчением придут кампании, разнарядки, целина и много чего ещё, о чём этим людям у сельпо лучше пока не думать.

Но радость у них была настоящая. Первая настоящая за много лет, и она стоила того, чтоб не портить её даже про себя.

А ночью, во втором часу, в окно постучал Мишка.

Стучал он так, как стучат, когда бегом бежали последние полверсты.

— Егорка! Вставай. Четвёртый встал.

Глава 9

«Деталь»

Комбайн слышно за версту.

По-настоящему хорошо его слышно тогда, когда он замолкает.

Пока я в темноте искал сапоги, главное я уже знал, и сказал мне его не Мишка. Сказало окно. Шестые сутки со стороны Мокрого угла шёл низкий ровный гул, к которому в Кулигах привыкли так, что под него засыпали. В ту ночь оттуда не шло ничего.

— Ты только не ругайся, — попросил Мишка в сенях.

Из чего следовало, что ругаться придётся.

— Когда встал?

— Дык… — Мишка помялся. — Часов в десять.

Ходики показывали двадцать минут второго.

— Егорка, ну я ж думал — сам справлюсь! Я думал, пустяк, подтянуть да поставить, я и Никиту поднял, мы с ним три часа ковырялись. — Он тараторил, и чем дальше тараторил, тем яснее делалось, что дело плохо. — Я ж не хотел тебя срамить. Ты б пришёл, а тут я, и машина стоит, и получается, что я…

— Мишка. Эти три часа стоили мне дороже, чем весь твой стыд.

Он замолчал и до самого поля не выговорил больше ни слова, и это, я вам доложу, было единственное хорошее событие той ночи.

Идти до Мокрого угла две с половиной версты, полем, и стерня в темноте лезет в голенища. Мокрый угол — низина за прогоном, куда с трёх сторон сбегает вода и где рожь всякий год выходит гуще, чем везде, и всякий год ложится. Полёглый хлеб комбайн берёт плохо: чтобы его взять, жатку надо опускать почти к земле, а под землёй в Мокром углу лежат камни, которые натаскал туда ледник и вытаскивать которые никому не поручали.

Поставил четвёртую машину в Мокрый угол я.

И работать после росы велел тоже я. Роса в тот вечер села в девятом часу, а я велел добирать загон, потому что нам с обеда обещали дождь на конец недели, и я эти обещанные дни считал в возах и делил на людей.

Пишу я всё это не затем, чтобы кто-нибудь оценил мою честность. Пишу затем, что дальше пойдёт разговор про бумагу, а в бумаге всё это придётся изложить, и пусть уж читатель узнает раньше конторы.

Никита Сазонов сидел на гусенице своего ДТ-54 и курил.

Трактор стоял в загоне носом к нескошенному, за ним прицепной «Сталинец-6», и в темноте вся эта сцепка выглядела как одно длинное умершее животное. Фонарь висел на подножке. Нож лежал на брезенте, вытащенный из пальцевого бруса целиком, все пять метров, и возле ножа на корточках сидел Никифор Гаврилович Сухарев.

Сухарев работал на пятой машине, и в Мокром углу ему делать было решительно нечего. Но комбайнёр, у которого сосед встал, приходит смотреть всегда, и жалости в этом нету ни на грош: так человек оборачивается на чужую упавшую лошадь.

— Головка, — объявил он вместо здравствуйте.

Я взял фонарь и присел.

Головка ножа — кованая железка с ладонь величиной, приклёпанная к концу ножевой спинки. В неё входит палец шатуна. Весь режущий аппарат устроен так, что вся тяга машины, все её силы и вся её злость проходят через эту одну железку: она тянет пятиметровый нож туда, потом обратно, и так всю смену, без единой остановки, пока горит керосин.

Наша лопнула от отверстия под палец, наискось, и держалась на спинке уже только двумя заклёпками из четырёх.

— Об камень, — сказал Сухарев. — В Мокром углу об камень. Об чего ж ещё.

— Слышно было?

Мишка за моей спиной переступил.

— Дык… стучало, — выговорил он. — С полчаса стучало. Я думал — колос идёт тяжёлый.

— Колос, — усмехнулся Сухарев. — Колос у тебя, парень, железом стучит.

Тут я мог бы устроить разнос, и разнос был бы справедлив. Только Мишка не поехал в Мокрый угол сам, и после росы работать сам не остался, и «кровь из носу добрать загон» тоже сказал не он.

— Егорка, — зашептал Мишка мне в ухо так, что услышали все трое, — дык у Гаврилыча в ящике запасная лежит, я сам видал, он её тряпкой заматывает.

Умение молчать в Мишке отсутствовало как таковое, и я это в тот раз использовал, а через двое суток за это же и поплатился.

— Никифор Гаврилыч. Правда лежит?

Сухарев докурил, придавил папиросу о гусеницу и ответил не сразу.

— Есть. Одна. Я её в сорок девятом в Галиче выменял на два дня работы и с тех пор вожу в ящике. Ни в каком фонде она не числится, и никто мне за неё спасибо не скажет.

— Дай до района. Я к вечеру привезу новую и верну.

— Не привезёшь.

— Почему не привезу?

— Потому что август. В апреле бы привёз. — Он поднялся и отряхнул колени. — Ты, Егор Кузьмич, парень, видать, толковый, я про тебя слыхал. Только у меня машина не стоит с тридцать восьмого года. Ни одного дня. Ни в войну, ни после. И если я тебе сейчас отдам головку, а завтра моя треснет, то встанут две, а не одна, и обе — на семьсот гектаров.

Он собрался идти и уже от трактора обернулся:

— Ты не думай, что я тебе зла хочу. Я тебе просто не дам.

Такого мне ещё никто не говорил, и я эту формулировку потом употреблял сам, и всякий раз с благодарностью.

Считать я начал вслух, потому что считать про себя в такие минуты не умею.

— Никита. Сколько она за день берёт?

Сазонов подумал столько, сколько думает человек, которому этот счёт надоел ещё в позапрошлом году.

— В добром хлебе девять. Тут — пять, ну шесть, ежели сухо. Вчера восемь вышло, я