Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

Трое суток мне не дали.

* * *

Семнадцатого, в четвёртом часу дня, на прогон свернула полуторка.

Полуторка в Кулигах — событие, потому что своя колхозная машина стояла с весны без резины и без горючего, а чужие сюда не заезжали: дорога такая, что шофёр, единожды по ней проехавший, второй раз находит объезд. Из кабины вылез Витька Ремнёв, наш же осташинский, посмотрел назад на колею и сказал в пространство:

— Это ж мне обратно те же четырнадцать. По этому же самому.

А из кабины с другой стороны вышел человек в галстуке.

Галстук в поле — вещь настолько небывалая, что бабы на току перестали работать все разом, без уговора. Он был тёмный, аккуратно повязанный, и человек этот стоял в нём посреди августовской пыли так же спокойно, как стоял бы в коридоре райкома.

Стожаров Всеволод Игнатьевич. Инструктор райкома, уполномоченный по хлебозаготовкам в нашем кусту.

Лет ему было тридцать шесть, и он оказался ровно на десять лет и одну эпоху старше того, кем я в этом теле числился.

Он не стал никого искать и звать. Он пошёл смотреть.

Обошёл ток по краю, поглядел на рассыпанную рожь, зачерпнул горстью, растёр в ладонях, понюхал и ссыпал обратно — и всё это молча и с той обстоятельностью, с какой работает человек, которому решительно некуда торопиться, потому что торопиться будут другие. Потом дошёл до амбара, заглянул внутрь, оглядел мешки, пересчитал. Потом вернулся к машине, достал из кабины портфель с двумя замками, щёлкнул одним и вынул папку.

Кобылин прибежал с середины дороги, на ходу застёгиваясь.

— Всеволод Игнатьевич! А мне не сообщили…

— Здравствуйте, товарищ Кобылин. — Стожаров выровнял бумаги в стопке, постучав ими по портфелю. — Не сообщили потому, что я не сообщал.

Он оглядел нас — Кобылина, меня, Клавдию Никитичну, вышедшую из правления со счётами, Лапина у амбара — и заговорил.

Говорил он ровно, негромко и длинными правильными фразами, из тех, что кончаются обобщением, и я, слушая его, поймал себя на неприятном чувстве: такие речи мне были знакомы. Слышал я их на совещаниях и в кабинетах, и всякий раз они строились одинаково, и всякий раз оказывались неотразимы в ту минуту, когда произносились.

— По району на семнадцатое августа сдано двадцать девять процентов годового плана хлебозаготовок. Ваш куст — четырнадцать. Ваш колхоз — девять. — Он не заглядывал в бумагу, он её выравнивал. — Я приехал не выяснять, кто виноват, товарищи. Виноватых будем искать в октябре, и найдём, и я вам заранее скажу, что найдём мы их здесь. Я приехал спросить, когда пойдёт хлеб.

— Всеволод Игнатьевич, — начал Кобылин задушевно, — так ведь дожди…

— Дожди по всему району, товарищ Кобылин. У Мокеева в «Заветах» те же дожди и сорок один процент.

Тут он в первый раз посмотрел на меня.

— А вы, стало быть, тот самый механизатор от МТС.

— Триста мешков под брезентом, — сказал он, не дожидаясь ответа. — Завтра будет двенадцать подвод и эта машина. Грузите.

— Триста мешков сырые. Их надо трое суток лопатить.

— Их надо везти.

— Девятнадцать и две по влаге. — Я положил на портфель квитанцию. — Вот вчерашняя приёмка. Со ста мешков зачли девяносто два.

Он прочёл квитанцию внимательно, до подписи, и вернул мне её лицевой стороной, как отдают чужое.

— Всё верно. И что?

— Триста мешков — это двадцать четыре мешка скидки. Плюс деньгами за сушку. Через трое суток скидки не будет вовсе.

— Через трое суток будет двадцатое.

Он сказал это спокойно и без всякого нажима, и это был самый сильный довод, какой я в тот год слышал, потому что возразить на него было нечего.

— Я вам объясню, товарищ Ветлугин, раз уж вы человек считающий. Скидка, которая вас так задела, — это плата за работу, которую за вас делает государство. Сушилки у вас нет. Значит, вашу воду выпарят на пункте, где сушилка есть, и возьмут за это ровно столько, сколько записано в кондициях.

Он снял с рукава пылинку, которой на рукаве не было.

— Вы предлагаете сушить самим и не платить. Хорошо. Но вы при этом не считаете второй половины. Сушите вы три дня, а этих трёх дней у меня нет. После двадцатого за вами очередь на пункт, а после первого сентября здесь начнутся дожди, каких вы при вашей молодости ещё не видали. И тогда ваши триста мешков не поедут никуда и ни за какие деньги. И это будет уже не скидка. Это будет ноль.

Кобылин закивал раньше, чем Стожаров кончил.

— Совершенно правильно ставится вопрос, — сказал он. — Егорушка, ты пойми, Всеволод Игнатьевич дело говорит.

И на этом Тихон Саввич остановился.

Он согласился с уполномоченным полностью, вслух и при свидетелях — и не отдал ни одного распоряжения. Ни мне, ни Лапину, ни бригадиру на конюшне. Манеру эту я видел десятью днями раньше, когда он разрешил молотить ночью и наотрез отказался приказывать.

Стожаров тоже не приказал. Он мог: за ним стояли райком, план и постановление. Но приказ — это когда фамилия отдающего стоит на бумаге рядом с фамилией исполняющего, и если выйдет плохо, обе там и останутся.

Поэтому один согласился, второй записал, а грузить или не грузить осталось решать мне.

Я и сам понимал, что он прав, и в этом была вся мерзость положения.

Он был прав. Он был прав в своём масштабе, а масштаб у него был больше моего: у меня семьсот гектаров и девяносто шесть дворов, а у него район, а за районом область, а за областью города, в которых хлеб не растёт вообще. И в этом масштабе триста наших мешков, сгнившие под осенним дождём, весили больше, чем двадцать четыре мешка скидки.

Всё это правда.

И всё-таки у меня было одно преимущество, которого не было у него, и пришло оно не из бумаг.

Я видел, чем кончается для хозяйства привычка отдавать сегодня то, чего завтра не восполнишь. Я такие хозяйства принимал и разбирал по косточкам, и в каждом из них на любой отдельно взятый день всё было решено правильно, а через три года они стояли с пустыми дворами, и никто не мог показать, где именно ошиблись. Ошибались нигде. Ошибались каждый день понемногу, и всякий