Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

— И у нас государственные. Вот ведомость. Сорок мешков, каждый взвешен на току, каждый записан, под каждой строкой закорючка возчика. По ведомости две тысячи четыреста двенадцать. У вас — две тысячи триста восемьдесят четыре.

— Двадцать восемь килограммов, — сказал парень. — Да это ж усушка. Дорога, тряска.

— За четырнадцать вёрст? С брезентом? Двадцать восемь килограммов воды?

Дудник, который стоял рядом и слушал, взял у меня ведомость.

Читал он её так же, как перед тем пересыпал зерно, — медленно и с интересом, и это была первая ведомость от колхоза «Путь Ильича», которую вообще кто-нибудь читал за последние четыре года.

— Взвесьте гирей, — сказал он весовщику.

— Лев Аркадьич…

— Взвесьте контрольной гирей. При мне.

Контрольная гиря в пятьдесят килограммов показала на платформе сорок девять и четыре.

Дальше Дудник молчал минуты две, и я в эти две минуты успел испугаться. Покажи начальнику непорядок при его же подчинённом — и врага наживёшь на всю жизнь, это правило работает во всякую эпоху.

— Клеймо, — сказал он.

Клеймо поверки на весах стояло позапрошлогоднее.

— Шестьсот граммов на пятьдесят килограммов, — сказал Дудник. — Это, товарищ Ветлугин, больше процента. — Он посмотрел на весовую платформу так, как смотрят на человека, который долго и незаметно воровал. — Через эти весы за месяц проходит тысяч триста килограммов. Считайте сами.

Я посчитал.

Выходило три с половиной тонны в месяц — не украденных, не списанных, никуда не записанных. Просто исчезнувших между сдатчиком и государством, потому что в позапрошлом году весы поверили, а в прошлом не собрались.

Никто на этом не наживался. И это, если вдуматься, самое поганое: воровство хотя бы имеет адрес.

— Перевесим ваши сорок мешков по акту, — сказал Дудник. — И следующие тоже. И до поверки я на этой платформе принимать не буду.

Тогда я и понял, что ночная приёмка у нас теперь есть.

Обязан он мне ничем не был и уговорам не поддавался. Просто ему предстояло объясняться с ревизией за позапрошлогоднее клеймо, и объясняться он предпочитал, имея под рукой сдатчика, который сам же этот непорядок и нашёл, и ведомость, где всё записано с точностью до килограмма.

Бумага, как мы с вами успели убедиться, ходит по району быстрее человека. В ту ночь она наконец пошла в мою сторону.

* * *

Двести мешков колхоз «Путь Ильича» сдал двадцатого августа в четвёртом часу утра, за двенадцать часов до срока, и сдал сухими. Считалось это так: двадцать пять увёз ещё сам уполномоченный семнадцатого, семнадцать ушли подводами восемнадцатого, сто пятьдесят перевезла полуторка шестью ночными рейсами по двадцать пять, и ещё две подводы догрузили утром двадцатого. Вышло двести восемь, потому что гнать последнюю подводу неполной было жалко.

Ремнёв сделал за две ночи шесть концов, а на седьмом, уже порожняком, уснул за рулём на прогоне, никуда, к счастью, не съехав. Бабы отспались двадцатого до полудня. Мишка ходил по селу и рассказывал по секрету каждому встречному, как мы обштопали пункт, и рассказывал с такими подробностями, что к вечеру я в его изложении лично поймал весовщика за руку.

Кобылин отчитался за декаду и был доволен.

А двадцать первого утром из района пришла бумага.

Читатель, я думаю, уже догадался, и читатель совершенно прав.

В бумаге, за подписью уполномоченного по заготовкам т. Стожарова В. И., сообщалось, что колхоз «Путь Ильича», сдавший сто двадцать пять центнеров зерна за двое суток, доказал наличие неиспользованных резервов, и что достигнутый темп вывозки следует считать плановым для колхоза на оставшийся период хлебозаготовок.

Так я в двадцать три года заново выучил правило, известное всякому, кто хоть раз в жизни перевыполнил план: показанное однажды становится нормой навсегда. Первый раз я выучил его в другой жизни, и, как видите, толку от этого не вышло никакого.

Внизу, наискось через весь лист, рукой Гречко было написано:

«Ветлугину. Сам заварил».

Глава 12

«Итог в мешках»

Про то, что мы победили, я узнал из чужой тетради.

Двадцать шестого августа последняя подвода ушла с тока, и на этом уборка зерновых у нас кончилась. Никто ничего не объявлял, красного флага над правлением не подняли, митинга не было. Бабы разошлись по домам, Мишка увёл четвёртую машину на усадьбу МТС, а я к вечеру пришёл в правление за нарядами на озимый сев и застал Клавдию Никитичну за подведением итога.

Она подводила его так, как делала всё: молча, не поднимая головы, роняя костяшки счётов короткими сериями и записывая после каждой серии одну цифру.

— Готово? — спросил я.

— Готово.

— Покажете?

Клавдия Никитична отодвинула тетрадь на середину стола и развернула её ко мне, и это было, если считать по-настоящему, первое, что она сделала для меня добровольно и без всяких условий.

В тетради было две колонки.

Слева — прошлый год, справа — нынешний, и написаны они были одна против другой, строка в строку, потому что иначе она их писать не умела.

Намолочено и оприходовано: четыре тысячи четыреста центнеров — четыре тысячи девятьсот сорок.

Сдано государству по зачёту пункта: две тысячи шестьсот сорок — две тысячи восемьсот десять.

Строчку про сдачу надо пояснить отдельно, потому что за ней стоит последняя неделя августа. После той бумаги, где нам объявили наш собственный темп плановым, вывозить пришлось не меньше прежнего, а больше — и вытянули мы это единственным способом: Дудник ночную приёмку не закрыл. Ремнёв возил в темноте всю последнюю неделю, грузили ему тоже в темноте, и повышенный план оказался выполнен ровно тем приёмом, за который его и повысили.

Семенной фонд: тысяча сорок — тысяча сорок.

Фуражный: триста восемьдесят — триста восемьдесят.

Страховой: прочерк — сто.

И последняя строка, ради которой всё остальное и пишется.

Остаётся к выдаче на трудодни: триста сорок центнеров — шестьсот десять.

Я посидел над этими двумя числами дольше, чем следовало.

Триста сорок центнеров прошлого года при сорока двух с половиной тысячах выработанных трудодней дают восемьсот граммов зерна на трудодень. Эту цифру я услышал от неё же двадцать девятого июля и носил потом в голове, как носят в кармане камешек, чтобы не забыть, зачем живёшь.

Шестьсот десять центнеров дают килограмм четыреста тридцать.

Не втрое и не в десять раз. Меньше чем вдвое. Ради прироста, двенадцать женщин две недели не разгибались на току, встал и был поднят комбайн, кузнец извёл последний