Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

И всё-таки это было больше, чем в прошлом году, и больше, чем в позапрошлом, и больше, чем когда-либо в этом колхозе за все годы, какие Клавдия Никитична помнила.

— Клавдия Никитична. А отчего разница?

Она забрала тетрадь обратно.

— Не знаю.

— Как не знаете? Вы же считали.

— Я считала, сколько. — Она положила ладонь на страницу. — Отчего — это уже не счёт, это объяснение, а объяснение всякий пишет своё. Кобылин напишет, что руководил. Стожаров напишет, что нажал. Вы напишете, что доска и весы. Проверить нельзя ни одного, потому что второго такого года у нас нет и не будет. Я в тетради объяснений не пишу.

Спорить тут было нечего, и правой я её признаю по сей день, хотя мне в ту минуту очень хотелось, чтобы она написала про доску.

Своё объяснение я, конечно, всё равно составил, про себя, и вот оно, а читатель пусть верит ему ровно настолько, насколько привык верить людям, объясняющим собственный успех.

Тонн двадцать пять мы вытащили с тока — из тех, что раньше расходились между возом и книгой, потому что воз никто не мерил. Тонн шесть — на приёмке, где скидка упала с восьми процентов до полутора, после того как рожь две ночи ворошили и веяли. Ещё сколько-то — на дальнем клине, который в прошлые годы уходил под дождь, а в этом не ушёл, потому что молотили ночью. И ещё сколько-то — в Мокром углу, где комбайн стоял двое суток вместо двух недель.

Сложить всё это точно нельзя. Клавдия Никитична права.

Но если хотите знать, во что складывается работа хозяйственника, то вот именно в это: в кучу мелких величин, каждая из которых в отдельности выглядит смешно, и ни одну из которых нельзя доказать по отдельности.

* * *

Наутро я пошёл к Кобылину с двумя бумагами.

Первая бумага — проект постановления правления о выдаче натурального аванса. Написала мне его Клавдия Никитична за десять минут и без единого вопроса, из чего я заключил, что она этот текст сочинила давно и держала на случай.

Вторая была докладная в район об итогах уборки. Четыре страницы, цифры, сроки, ни одной хвалебной фразы.

— Егорушка! — обрадовался Тихон Саввич. — А я как раз про тебя думал. Садись.

— Тихон Саввич, я ненадолго. Вот докладная в район.

Он взял, полистал и заметно оживился, а дойдя до последней страницы, поднял на меня глаза, и впервые за всё наше знакомство в его взгляде появилась осторожность.

Внизу докладной было написано: «Председатель правления колхоза 'Путь Ильича" Т. С. Кобылин».

Моей фамилии в бумаге не стояло нигде.

— Это как понимать? — спросил он.

— Так и понимать. Вы председатель. Итог по колхозу подписывает председатель. В районе иначе и не примут.

Он молчал, и я его понимаю: человеку, который двадцать лет ждал подвоха, довольно трудно с ходу поверить, что подвоха нет.

Подвох, разумеется, был, и лежал он на столе рядом.

— И вот второе. Постановление правления о натуральном авансе. Из расчёта килограмм зерна на трудодень, выработанный с первого января. По колхозу на двадцать пятое выработано двадцать девять тысяч трудодней, значит, двести девяносто центнеров. Это шесть процентов намолоченного при уставном потолке в десять-пятнадцать. Правление собрать сегодня, выдавать с завтрашнего.

Тихон Саввич посмотрел на постановление, потом на докладную, потом опять на постановление, и я видел, что взвешивает он их на руку: совесть в этом деле у него не участвовала.

— Три года не выдавали, — сказал он наконец.

— Знаю.

— А если зимой не хватит?

— Не хватит и так. Разница в том, что сейчас люди увидят зерно, а зимой они увидят пустой амбар в любом случае.

Он ещё подумал.

— Ладно, — сказал он и придвинул к себе чернильницу. — Собираю на четыре часа.

Вот и вся сделка.

Я отдал ему всю уборку целиком, со всеми её ночами, весами и вёрстами, и отдал охотно, и отдал бы ещё раз. Читатель, воспитанный на книжках, где справедливость в конце торжествует, вправе на меня за это рассердиться, и я даже примерно представляю, какими словами.

Только у меня к концу августа я сделал вывод: слава — единственная вещь в хозяйстве, которая ничего не весит и потому продаётся дороже всего. Двести девяносто центнеров ржи в мешках стоят дорого. Строчка «под руководством товарища Кобылина» не стоит ничего, пока за неё не дают двести девяносто центнеров.

А обижаться я в тот год отучился окончательно. Обида — роскошь человека, у которого есть время.

* * *

Аванс выдавали двадцать восьмого, на току, от весов.

Августовский ток к концу уборки — место шумное и пыльное до слёз: полова висит в воздухе весь день, лезет за ворот и в глаза, зерно из мешка сыплется с тем сухим шелестом, по которому опытный человек на слух определяет влажность, а от вороха, если сунуть в него руку до локтя, идёт тепло, как от живого.

Устроено это было так. Клавдия Никитична сидела за столом с ведомостью, рядом стоял Лапин с мерой, за спиной у него — открытый амбар. Человек подходил, Клавдия Никитична называла ему число выработанных трудодней, Лапин отмерял, человек расписывался или прикладывал палец.

Очередь стояла с восьми утра.

Я в жизни видел очереди веселее и очереди страшнее, но такой тихой не видел никогда. Разговаривали вполголоса. Мешки принесли с собой, и у многих было по два мешка, хотя причиталось на один, и это, если подумать, самая точная мера того, во что люди верили и во что не верили.

Баба Настя Мокеева получила девяносто четыре килограмма — вышло два мешка.

Мужики подхватили их и отнесли в сторону. Она села на один и стала смотреть на очередь, и просидела так, я думаю, с полчаса.

— Егор Кузьмич, — сказала она мне потом. — А это ведь взаправду?

— Взаправду.

— Дык оно ж не бывает.

— Бывает. Оно и раньше бывало, только у нас не выдавали.

— Так я ж и говорю: не бывает, — терпеливо объяснила баба Настя, и на этом мы разошлись, каждый при своём.

Дед Пахом Селивёрстов, восьмидесяти двух лет, выработавший за год двадцать шесть трудодней на сторожевой будке, получил двадцать шесть килограммов, отказался от помощи и понёс мешок сам,