Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

Второй экземпляр полагалось послать бригадиру тракторной бригады, то есть Акиму Прохоровичу Шумкову, и я его послал в тот же вечер: он всё равно узнал бы, и лучше от меня.

Ответа не пришло никакого. Аким Прохорович за всю уборку не написал мне ни строчки и рта при мне не раскрыл, и эту тишину я принимал за равнодушие ровно до сентября.

А первый экземпляр отнёс Клавдии Никитичне.

Она прочла его весь, от первой строки до последней, и прочла второй раз.

— Вы понимаете, что вы написали?

— Понимаю.

— Вы написали, что машина встала по вашему распоряжению. Это не сводка, это учётный лист, он подшивается и хранится. — Она положила лист на стол ровно, углом к углу. — Через полгода придёт ревизия, поднимет подшивку, дойдёт до этой строки и спросит, кто такой Ветлугин.

— Пусть спросит.

— Она не спросит по-хорошему. — Клавдия Никитична обмакнула перо. — Вы имейте в виду: бумага не помнит, что вы всю ночь ковали. Бумага помнит то, что на ней написано.

И записала слово в слово.

Теперь про то, что я обещал объяснить.

Спиридон сказал мне чистую правду: головку варили до меня, трещина жила в ней с весны, и камень в ту ночь был третий по счёту, а то и пятый.

Только шва больше нет. Он ушёл в горн вместе со всей железкой, и предъявить его теперь нечем и некому.

А главное вот что. Ту головку кто-то заварил наспех, при ком-то и по чьему-то распоряжению, и того человека нет ни в одной бумаге. Оттого её и заварили наспех, и оттого она лопнула подо мной, а не под ним.

Там, где в отчёте написано «сломалось», не чинят ничего и никогда: сломалось — оно само, с него не спросишь. Чинить начинают там, где стоит фамилия.

Фамилия у меня под рукой была одна.

Двести рублей я отдал вечером, за конюшней: сотню Мишке и сотню бабам на копнителе, по полсотни каждой, — за те двое суток, которых им не запишут.

И попросил не трепаться.

Через два дня об этом знало всё село.

— Дроздов уже всему колхозу рассказал, — сообщила мне Клавдия Никитична, не отрываясь от счётов. — Он рассказывает по секрету. Каждому.

— И что говорят?

— Говорят разное. Бабы говорят, что вы дурак. Мужики говорят, что вы дурак с деньгами, а это другая статья. — Она щёлкнула костяшкой. — Мокеева говорит, что раз уж вы своё отдаёте, то и про аванс не забудете. Я ей ответила, что одно к другому отношения не имеет.

— Имеет.

— Знаю, что имеет. Я ей соврала, чтоб она не ждала раньше времени.

Клавдия Никитична отложила счёты и повернулась ко мне — за весь разговор впервые.

— Егор Кузьмич. Скажу вам, зачем я всё это спрашиваю, а то решите, что я любопытная. Я не любопытная. Мне надо решить кое-что.

— Что же?

— Показывать вам мои восемь процентов или не показывать.

Она закрыла ведомость и прижала её ладонью.

— Я это решаю четвёртый год.

Глава 10

«Уполномоченный»

Бумага, из-за которой всё вышло, была размером в четверть тетрадного листа и называлась приёмной квитанцией.

Привезли её шестнадцатого, вместе с порожними мешками, и Лапин сперва хотел подшить её не читая, поскольку читать квитанции у нас было не принято: что привезли, то и зачли, а спорить с пунктом всё равно некому.

Я попросил показать.

В квитанции стояло вот что. Принято от колхоза «Путь Ильича» ржи физическим весом шесть тысяч килограммов. Влажность девятнадцать и две. Сорная примесь четыре и одна. Зачтено пять тысяч пятьсот два.

И внизу подпись: заведующий пунктом Дудник.

— Клавдия Никитична. Подите сюда.

Она пришла со счётами, встала над столом и прочла квитанцию, не садясь.

— Не сходится, — сказала она.

— Сходится. В том-то и беда, что сходится. Смотрите: базис по влажности четырнадцать, у нас девятнадцать и две. Пять с лишним процента сверх. За каждый процент снимают процент веса. Дальше примесь: базис один, у нас четыре и одна. Ещё три. Итого восемь с лишним процента, и это ровно те четыреста девяносто восемь килограммов, которых нам не зачли.

— Восемь мешков, — сказала Клавдия Никитична.

— Восемь мешков со ста. И это ещё не всё: за сушку и очистку с нас удержат деньгами, отдельной строкой, в конце квартала.

Кое-что тут надо пояснить, потому что читатель, воспитанный на книжках про несправедливость, наверняка уже решил, что зерно у колхоза украли.

Не украли. Скидка эта — вещь честная и в бумаге прописанная. Зерно принимают в пересчёте на сухое и чистое, а сушат и веют его на пункте, где стоит сушилка. Сушилки у нас нет и не будет. Стало быть, восемь мешков со ста — это плата за то, что нашу воду выпарит государство, и плата, вообще говоря, не грабительская.

Обидно тут другое.

Отвезли мы эти сто мешков двенадцатью подводами. Двенадцать подвод — это двенадцать лошадей из девятнадцати рабочих и двенадцать человек, снятых с молотьбы на целый день, потому что до Осташина четырнадцать вёрст в один конец и за день подвода делает один конец, и то если не застрянет. А везём мы всё это за свой счёт: доставка натуроплаты и поставок — забота сдатчика, и ни один рейс нам никто не оплатит.

То есть за каждую свою мокроту мы платим дважды: восемью мешками на пункте и целым рабочим днём двенадцати человек по дороге туда.

— Прохор Афанасьич. Сколько на току под брезентом?

— Дык… — Лапин пощёлкал замком на амбаре, отпер и снова запер. — Мешков триста будет. Свежий обмолот, с воскресенья.

— А сухого?

— Сухого сорок с малым. Который в амбаре с седьмого лежит, тот дошёл.

— Значит, так. Сухое стоит и ждёт подвод. Сырое рассыпаем на току слоем в две ладони, лопатим два раза в день, и через трое суток оно будет годное. Кто у нас на току?

— Бабы.

— Бабам скажите: три дня лопатим. Я приду объясню зачем.

Вот в этом месте, если разобраться, и сидела вся моя тогдашняя система. Ума она не требовала никакого. Я просто один во всём колхозе умел прочитать бумагу до конца и перевести её в