Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

— Настилай в два слоя.

Настелили в два. Потом положили под ствол две слеги, продели верёвки под обручи, и восемь человек потащили.

Первую тащили долго. Дубина шёл рядом, командуя, а Щукарь стоял на палубе и орал сверху:

— Тише! Тише, черти! На круг не роняй! Круг мне уронишь — я вас всех утоплю!

Ствол опустили в колоду, что стояла на носовом круге. Прихватили скобами, забили клинья.

Учан осел носом.

— Кренит, — сразу сказал Щукарь.

— Дифферент, — сказал я.

— Чего?

— Носом сидит глубже, чем кормой. Балласт положим — выправим.

Вторую пушку затащили уже в сумерках. С ней вышло проще, потому что руки набились. Её поставили на кормовой круг, перед помостом.

И вот тогда учан стал таким, каким я его придумал.

Я поднялся на кормовой помост.

Это был настил на четырёх стойках с перильцами по краю. Кормовое весло уходило вниз, к воде, и я взялся за рукоять.

И увидел всю палубу. Оба круга с колодами. Поверх бортовых щитов — воду и оба берега. Я стоял выше своей кормовой пушки на голову и видел через неё вперёд, до самого носа.

— Дед, — сказал я. — Ты гений.

— Чего? — переспросил Щукарь снизу.

— Говорю: голова у тебя золотая.

— А. — Старик хмыкнул. — Так это не я один. Дубина стойки ставил, у него руки ровные.

— Ты сказал ставить, — буркнул снизу Дубина. — Я бы не додумался.

— Дык оно ж понятно, — сказал Щукарь. — Кормщик должен видеть. Он завсегда выше всех стоял, ещё при моём деде так делали. Тут думать нечего.

Я стоял на помосте, держал рукоять и глядел вперёд.

Всё, что я в этой жизни делал, я делал из обрывков своих воспоминаний— из того, что помнил, из того, что видал на картинках и в кино, из школьной физики и капитанских навыков. А эти люди делали из своего опыта и там, где мои обрывки кончались, они брали и доделывали сами.

— Щукарь.

— Ну?

— Балласт положим завтра. Камни в трюм, по осевой, вдоль. Не по бортам.

— А отчего не по бортам?

— Оттого, что по бортам она будет валкая. Качнёт — и не выпрямится сразу, будет ходить с боку на бок. А по осевой — тяжесть внизу и посередине, она такая упрямая станет: качнёшь — она обратно встанет.

Щукарь пожевал губами.

— Как ванька-встанька, — сказал он.

— Вот именно так, — сказал я. — Точно так и будет.

* * *

Вышли наутро, по холодку.

Река стояла спокойная, ещё сонная после ночи, и от воды тянуло сыростью. На борту были расчёт Хвоща на носу, расчёт Кутыря на корме, z на помосте, Гнус с Бесом при зелье и десяток гребцов на вёслах. Дубина со Щукарём напросились сами, и гнать я их не стал. Их работа, им и глядеть.

Отошли от берега и встали на середине протоки.

— Суши вёсла.

Вёсла поднялись, вода потекла с лопастей. Учан развернулся боком к течению и пошёл вниз.

Я оглядел палубу.

Всё было не так, как на берегу. Земля не ходит, а тут ходило всё. Не качало — на реке не качает, как на море, тут другое. Палуба под ногами подрагивала от струи, оседала, когда кто-то переходил с места на место, чуть кренилась, когда наваливались на борт.

— Хвощ! — окликнул я с помоста. — Чуешь?

Безногий сидел на носу, у своей колоды, и глядел на тот берег.

— Чую, — сказал он. — Она ползёт, Кормчий. Я на берег гляжу, а он уходит. Не то что уходит — уползает, тихонько так, как вор.

— Вот с этим и будем разбираться. Только сперва все сюда гляньте.

Я поднял пальник.

Штуку эту я срезал ещё вчера вечером: палка в локоть длиной, на конце расщеп, в расщепе зажат фитиль. Фитиль тлел, и на конце его сидел красный уголёк.

— Что это? — спросил Прон.

— Огонь. С этого дня мы длинный фитиль в затравку не суём.

— А чего так? — Кувалда почесал обваренную щёку. — Хороший же фитиль. Горит себе.

— Хороший, — согласился я. — Для того дела, для какого мы его брали. Мы его жгли долгим, чтоб успеть уйти за камни. Тогда это было верно, потому что мы не знали, разорвёт ствол или нет.

— А нынче?

— А нынче считай сам. Ты запалил фитиль. Он горит — двадцать вздохов, тридцать. Что за это время сделается?

Кувалда подумал.

— Ну… сгорит.

— А судно?

— А судно… — Он оглянулся на берег, который полз мимо. — А судно уйдёт.

— Уйдёт. И цель уйдёт. И покуда он горит, ты сидишь и ждёшь, а враг в это время идёт на тебя и не ждёт. — Я поглядел на них. — А ещё бывает, что фитиль гаснет. И тогда кому-то надо подойти к заряженному стволу и поглядеть, отчего он не горит. Охотники есть?

Молчали.

— Оттого и берём вот это. — Я протянул пальник Хвощу. — Огонь всегда при наводчике, в руке. Он тлеет и ждёт сколько надо, хоть полдня. А как поймал миг — ткнул в затравку, и выстрел идёт тут же.

Хвощ взял, повертел, подул на уголёк. Тот налился красным и посветлел.

— Ловко, — сказал он. — Ох, ловко. — Он поглядел на меня. — Кормчий, а чего мы раньше-то?

— Раньше нам ствол мог рожу разнести, а сейчас мы знаем, что не разнесёт.

— И то верно.

Мишень мы поставили ещё вчера. На том берегу, на песчаной косе, вкопали в ряд пять брёвен вплотную. Вышла стена в человеческий рост и шагов в пять шириной. От нас до неё было саженей семьдесят.

— Расчёт Хвоща. По стене. Три ложки. Заряжай!

Пошла работа.

И тут же полезло то, чего на берегу не было.

Кувалда взялся за хвост колоды и повёл круг, разворачивая ствол дулом внутрь палубы, — как я учил, чтоб заряжать не свисая за борт. Круг пошёл туго, со скрипом. Учан от этого движения чуть повело в сторону.

Дальше стало хуже. Кувалда с прибойником в руках сунулся к дулу — и упёрся спиной в Окуня, который стоял с ложкой. Окунь шагнул назад и наступил Ждану на ногу. Ждан отпрыгнул и чуть не сел на бухту каната.

— Куда прёшь⁈

— Сам куда прёшь!

— Тут ходить негде!

— Стой, — сказал я. — Все стой. Руки убрали, стоим и слушаем.

Расчёт замер.

Я спустился с помоста и прошёл на нос. Встал у колоды, огляделся.

Места и правда было мало. От круга до борта — три шага и на этом пятачке должны были работать пятеро мужиков.

— Слушайте, — сказал я. — Тут