Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

Теперь она стояла в толпе и глядела на эти флаги молча.

Я сошёл с мостков и пошёл вдоль строя.

Старая ватага стояла вперемешку с новыми — я так и велел, чтоб не делились. Лыко углядел меня и подмигнул из-под тряпицы. Рядом с ним стоял мужик из набора, совсем зелёный, и у него подрагивал щит.

— Не тряси, — вполголоса сказал ему Лыко. — Чего трясёшь-то?

— Боязно, дядька.

— Дурень. Ты в железе, в строю, за спиной сотня своих, а впереди пушки. Это им должно быть боязно. Ты понял, кто ты теперь?

— Кто?

— Ты теперь страх, — сказал Лыко. — Ходячий. Вот и ходи гордо.

Мужик подумал и расправил плечи.

Волк шёл вдоль другого края строя — проверял. Тронет ремень, качнёт щит, поправит перевязь. Возле одного остановился, затянул ему ремешок шелома и сказал что-то на ухо. Тот кивнул.

— Ну? — спросил я, когда мы сошлись.

— Готовы, — сказал Волк. — Насколько такие бывают готовы. — Он оглянулся на строй. — Знаешь, что чудно, Кормчий? Я их палкой гонял, чтоб щиты не бросали. А нынче гляжу — стоят. Гридь не гридь, а стоят.

— Доспех человека меняет.

— Не доспех. — Волк качнул головой. — Доспех — это железо, его надел и снял. Их другое поменяло. Они поели досыта, отмылись, к делу приставлены, и всякого из них хоть раз да похвалили. Вот от этого человек и распрямляется. А железо уже сверху.

У воды стояли артиллеристы.

Пятнадцать человек, и все в железе — я настоял, хоть Хвощ и бурчал, что сидячему кольчуга без надобности. Хвощ сидел на носилках, которые ему сколотил Дубина, Кутырь рядом на своих, остальные вокруг. И весь строй нет-нет да и косился в их сторону.

Недавно на этих людей глядели с жалостью. Кто и с брезгливостью. А ныне новобранцы смотрели на них так, как мальцы смотрят на кузнеца — с почтением к людям, которые знаются с силой, недоступной прочим.

Кувалда поймал на себе очередной взгляд, приосанился и что-то громко сказал Прону. Прон заржал.

С краю, у самых сходней, стоял десяток лесных, что выделил Корч. Они были без железа. Старшим у них шёл Кряж, коренастый, с бородой в проседи.

— Не по нраву наша одёжа? — спросил я, поравнявшись.

— Одёжа добрая, — сказал Кряж. — Для строя. А мы не в строю пойдём. Нам по кустам лазить, а чёрное на зелени маячит, как дыра. — Он оглядел строй. — Ты не серчай, Кормчий. Всяк воюет в своём.

— И не думал серчать. Ты мне в кустах нужен, а не в строю.

— Вот и сговорились.

Я вернулся к мосткам и оглядел строй в железе и чёрном, суда с обвисшими флагами, укрытые дерюгой стволы над бортами «Разящего», толпу хлыновцев, что стояла позади плотной стеной.

Ещё недавно у меня было чужое тело, драная лодья и тридцать мужиков, которые решали, не скинуть ли меня за борт.

— Кормчий, — негромко сказал Волк рядом. — Атаман идёт.

Толпа расступалась.

Бурилом шёл через неё не спеша, и в руках он нёс братину.

Чашу эту я видел второй раз в жизни.

Она была большая, тёмная, с двумя ушами по бокам — за них её и держали, передавая друг другу. Ей было больше лет, чем любому из нас: её резал ещё прежний атаман, а может, и тот, кто был до него. Бурилом хранил её у себя. Доставал редко, и всякий раз это значило, что дело нешуточное.

Он вышел к строю, и берег затих сам собой. Даже детвора в толпе перестала возиться, и стало слышно, как под мостками чмокает вода.

— Ватага, — сказал Бурилом.

Он говорил всерьёз, поэтому говорил тихо.

— Мы с вами ходили за добычей, и не раз. Брали своё и чужое. То был промысел. — Он обвёл строй глазами. — А нынче не промысел. Нынче мы идём воевать на князя. И кто думает, что это как за солью сходить, — тот пусть выйдет из строя сейчас же. Слова худого не скажу, дело найдётся и дома.

Строй стоял.

Никто не шелохнулся, только у зелёного соседа Лыко опять дрогнул щит, и Лыко, не поворачивая головы, наступил ему на ногу.

— Так я и думал, — сказал Бурилом.

Он поднял братину. В ней плеснуло.

— Из этой чаши пили до меня. Пили те, кого уже нет — кто в земле, в воде. Те, кого уж и не сыскать. Пили перед всяким большим делом, и я вам врать не стану: всякий раз кто-то из пивших назад не приходил. Так было. Так, поди, будет и нынче.

По толпе за строем прошёл вздох. Какая-то баба начала было в голос — и осеклась, потому что на неё зашикали свои же.

— Но вот что я вам скажу про эту чашу, — продолжал Бурилом. — Кто из неё выпил — тот всякому пившему брат. И с этого часа нет у нас старых и новых, нет ватаги и набора, нет лесных и речных. Есть те, кто пил. И всё тут.

Он помолчал и повернулся ко мне.

— А теперь глядите все, — сказал он, — и запоминайте, потому что говорить это дважды я не стану.

Он подошёл ко мне и остановился в двух шагах, держа братину перед собой.

— Я атаман, — сказал Бурилом. — Хлынов мой, и ватага моя, и так оно и останется. Но эту войну задумал не я. Её задумал он, и оружие для неё сделал он, и вести её будет он. — Атаман поднял чашу. — И оттого первым нынче пьёт Кормчий. А вы все — за ним. И кто выпил после него, тот на этой войне его человек. Не мой. Его.

Он протянул мне братину.

Я взял её за оба уха. Она была тяжёлая — тяжелее, чем казалась, — и мёд в ней стоял тёмный, с плавающими крошками воска.

Больше сотни человек глядели на меня. И ещё три сотни — из толпы за строем.

Говорить длинно было нельзя. Длинно говорят те, кто не уверен.

— Я вас туда веду, — сказал я, — откуда не все вернутся. Врать не буду, Атаман уже сказал правду. Скажу одно: я никого из вас не потрачу зря. Всякая жизнь, которую можно сберечь, будет сбережена — на то и пушки, чтоб враги умирали, а не мы. А кто всё же ляжет — того будут помнить здесь, в Хлынове, покуда Хлынов стоит. И семью его будет кормить общий котёл, пока есть котёл.

Я поднял чашу.

— За то и пью.

Мёд был крепкий, старый — Дарья берегла его пуще глаза. Я сделал три глотка, как