Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

— Гляди, — сказал Клещ, налегая на весло. — Кланяются.

— Не кланяются. Прячутся.

— А по мне — так одно и то же. Мы, Кормчий, всю жизнь по этой реке крались. Всякой лодки шарахались, всякого дыма. А нынче от нас шарахаются.

Я стоял на помосте, вёл «Разящего» струёй и глядел, как перед нами пустеет река.

Это была та самая вода, по которой мы шли в Устье, кланяясь всякой заставе. Где нас трясли, где мы совали серебро в тряпице, а Гнус в чалме изображал больного купца.

Прошло не так много времени и теперь по этой воде шёл я, и все убирались с дороги.

— Кормчий, — окликнул с носа Хвощ. — Долго ль ещё?

— К полудню будем.

— Тогда я, пожалуй, начну.

Он развернулся к своим и начал их гонять. Расчёт ходил по номерам, повторял движения, и Хвощ вполголоса поправлял.

Кутырь на корме делал то же самое со своими.

К полудню река сделала широкий поворот, и я почуял заставу раньше, чем увидел.

Дар подсвечивал воду впереди судна на добрых четыре сотни саженей, и в этой картине под водой отражались корпуса кораблей. Двое — стоят у берега, привязаны.

— Волк! Отстань ещё, держись за поворотом!

С «Нави» махнули.

Мы вышли из-за мыса, и застава открылась вся.

Она располагалась на низком правом берегу, на удобном месте. Там река сужалась и шла одним руслом, мимо не проскочишь. Частокол в человеческий рост, за ним крыши землянок, дымки. Вышка тоже имелась в виде помоста на четырёх столбах. На нём торчал человек.

От берега уходили мостки, и к ним были привязаны два струга. Третий лежал на песке.

Над частоколом висел прапор Глеба.

— Щиты в пазы! — скомандовал я вполголоса, и по палубе пошло движение. — Готовсь!

Плахи защёлкали в пазах — борта поднялись, и «Разящий» стал коробкой. Расчёты приготовились.

Бес с Рыжим откинули крышку ларя.

— Мешок! — сказал Окунь.

— Мешок пошёл, — отозвался Бес.

На вышке нас заметили.

Человек там завозился, приложил ладонь ко лбу, потом обернулся и что-то заорал вниз. По берегу побежали. Из землянок полезли люди.

Они не испугались нисколько. Увидели три судна, идущих снизу против течения. Может, разглядели чёрные флаги и не поняли, чьи. Ну и что? По этой реке ходили всякие. И всякий, кто по ней ходил, останавливался, платил и шёл дальше, потому что теперь так было заведено.

От мостков отвалил первый струг.

Он пошёл наперехват, разворачиваясь нам наперерез. На носу его стояли люди. Второй струг отчаливал следом.

— Идут, — сказал Клещ.

— Идут, — сказал я.

Я смотрел на этот струг и вспоминал рыжего десятника с весёлыми глазами, который брал у Беса серебро не глядя.

Они шли к нам разговаривать. Собирались подойти сажен на двадцать, окликнуть, потребовать стопорить ход, забраться на борт, потрясти груз, обозвать нас как-нибудь и взять своё.

Вот только теперь разговора не будет. За нас пушки поговорят.

Я перехватил потесь поудобнее.

Вот струя, что шла вдоль правого берега, отбойный жгут от мыса, суводь под самой заставой. Я знал, куда меня понесёт, если я сейчас положу руль.

Мои гребцы ждали.

Хвощ лежал на своей колоде и глядел на приближающийся струг. Кутырь на корме — тоже.

— Гребцы! — сказал я, и мой голос покатился над водой. — Левый борт — табань! Правый — навались!

Вёсла ударили слитно и «Разящий» начал разворачиваться.

Он пошёл тяжело, всей своей тушей, но пошёл ровно — я поймал потесью струю, и река сама повела его, доворачивая. Мачта качнулась. Берег поплыл мимо. Два Глебовых струга, шедших наперехват, поползли справа налево и встали ровно по нашему борту.

Оба орудия смотрели на них.

Я набрал воздуху.

— ОРУДИЯ К БОЮ!

Глава 8

Кто-то ляжет на дно, кто-то в стылый песок,

Но раздуты угли́ и отмерян наш срок.

Ты не плачь на яру, утирай рукавом,

Если сгинем — то станем для города рвом.

— ОРУДИЯ К БОЮ! — рявкнул я так, что горло ободрало.

«Разящий» довернулся и встал бортом. Потесь под ладонью ходила, живая от струи, и я держал её, как норовистого коня за холку.

— Клещ! Ровно неси, не рыскать!

— Несём, Кормчий!

Струги шли вразвалку.

Полтораста саженей, и ни один из них не спешил, потому что спешить было незачем. Так подходят к столу, где уже накрыто. Сколько времени они уж так подходили к купцам. Рыбаков трясли, последнее отбирая. Плотогонов доили и всякого, кто сунулся на эту воду, чтобы прокорм себе добыть или товар привезти. Одна у них работа — подойти, зацепиться, взять своё. Работа непыльная, кормная. Они ведь и к нам прошлый раз так подходили, и рыжий десятник брал у Беса серебро не глядя, зевая во всю пасть.

Сучьи дети. Сейчас поглядим, кто дальше на реке хозяином будет.

— Хвощ! Ближний твой!

— Вижу его, вижу, миленького! — наводчик уже лежал на колоде, притираясь щекой к дереву. — Кувалда, хвост вправо! Ещё! Стой, зараза, стой!

На носу первого струга стоял старший. Шелом у него был с чеканкой, чешуйчатый панцирь, борода чёрная, коротко стриженая. Панцирь на солнце играл — начищенный, ухоженный, ни разу, видать, не побитый. Ну павлин, слов нет. Вырядился как на именины. Он что-то говорил своим через плечо, не оборачиваясь, и лениво так рукой помахивал. И по этой лени было ясно всё: он расписывает, кому куда встать при досмотре. Кому за грузом лезть, кому кошель держать. Обычное утро, обычная жирная лодья, которую пощипать надо. К обеду обернёмся.

Двое волокли на нос крючья.

— Прон! Клин на палец!

— Есть на палец!

Сто двадцать.

Гребцы мои держали ровно, как на смотре, только лопатки под рубахами ходили. Каждый второй из них этим стругам кланялся, когда мы караван из Устья вели. Бес у зарядного ларя раскладывал картузы, будто взвешивал, и глаза у него были нехорошие. Рыжий рядом молчал, но Рыжий всегда молчал. По нему злость видно иначе. У него уши краснеют.

И тут чернобородый замолчал.

Я видел, как он оборвал себя на полуслове и уставился на наш борт. Затем повернул голову — сперва к одному стволу, потом к другому. За его спиной поднялся с банки гребец, вытянул шею и ткнул пальцем.

За ним второй. Третий полез к борту, отпихивая соседа.

Ветер шёл от них, и слова долетали до нас клочьями.

— … не таран это, у тарана один…

— … обмотано железом, гляди…

— … брёвна везут, дурни, крепить поленились…

Гадали они что за штуки у нас на носу и корме.

Ах ты