Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

Один коротко засмеялся, будто икнул. И второй подхватил, и третий. Над водой пополз этот жиденький смех — смех людей, которые не боятся ничего, потому что их не били никогда.

Я разогнулся на помосте и набрал полную грудь.

— СЛЫШИТЕ⁈

Гребцы не обернулись, но спины у них закаменели.

— Смеются, братцы! Над нами смеются! — Голос мой пошёл над палубой, и я не сдерживал его. — Идут как на гулянье! Вразвалочку! Помните, как мы им кланялись⁈ Как серебро в тряпице совали⁈

— ПОМНИМ! — рявкнуло с вёсел.

— Они и нынче так думают! Что мы стопорим, кошель вынем да рожу в палубу! — Я оскалился в их сторону, хотя видеть они этого не могли. — Ну так объясним им, кто на этой реке гость! Хвощ!

— ЗДЕ-Е-ЕСЬ! — рыкнул артиллерист, не отлипая от ствола.

— Объяснишь ему, как опасна артиллерия⁈

— ОБЪЯСНЮ, КОРМЧИЙ! ДОХОДЧИВО ОБЪЯСНЮ!

Палуба зло взвыла разом.

— Вот так! — оборвал я. — Работаем.

И стало слышно, как скрипят уключины.

Сто.

Теперь время потянулось. Вода шла вдоль борта, солнце пекло затылок, а струги всё ползли и ползли, будто нарочно. Луня у зарядного ларя шевелил губами и считал сажени. Мал вцепился в борт обеими руками и не отпускал. Кувалда стоял с прибойником, набычившись, и жевал соломину. Соломина ходила из угла в угол.

От пальника в руке Хвоща тянулась ниточка дыма. Наводчик мерил прищуренным глазом расстояние.

На струге разбирали крючья. Один, ретивый, влез на самый нос и присел там, готовясь сигануть к нам на борт, как только сойдёмся. Молодой, азартный. Первым хотел на борт попасть и груз щипать.

Прыгай, дурак. Долетишь.

Девяносто.

Старший поднял руку и махнул нам сверху вниз — стопори, мол, ход.

Стопорим, павлин. Как не стопорить. Тебе-то мы точно застопорим.

— Восемьдесят! — сказал я.

— Слы-ы-ышу, — протянул Хвощ. Он говорил тихо и нежно, будто с бабой. — Тише, тише, милая. Не егози. Иди сюда, иди, голубь, тебе уже недалече…

Ствол он поставил наперёд и больше не трогал. Струг вплывал в прицел сам.

Семьдесят пять.

Тот, на носу, снова заржал. Старший обернулся и осадил его.

Не ори на парня, чернявый. Ему недолго осталось смеяться. Да и тебе.

Семьдесят.

— РТЫ ОТКРЫТЬ! — гаркнул Хвощ.

И ткнул пальником в затравку.

Гром вломился в уши, и «Разящий» присел бортом. Дым выкатился клубом, застил струг, а над водой за вражеской кормой поднялся белый столб, выше мачты, красивый до безобразия.

Перелёт.

— Выше взял, зараза! — Хвощ шваркнул пальник в бадью и вывернулся всем телом к корме. — Кутырь! Полклина долой! Полклина, я сказал, не четверть!

— Скинул уже! — огрызнулся Кутырь.

— Кувалда, банник! Окунь, зелье! Пошли, пошли, родные!

Банник зашипел в горячем стволе, и расчёт заходил по номерам. А я смотрел на струги и, честное слово, наслаждался.

Смеха там больше не было. Гром среди ясного дня да столб воды высотой с добрую избу — такого им река не показывала ни разу за всю сытую жизнь. Ретивый сверзился с носа обратно на палубу и больше не высовывался. Гребцы на переднем побросали вёсла, будто те раскалились. Один полез под лавку — задом наружу, головой внутрь. Сразу видно, что человек нашёл своё место в жизни. Чернобородый метался по носу, тряс своих за шивороты, орал — а струг уже рыскал боком, никем не правленный.

Второй стоял. Вёсла у них замерли в воде, и вся команда торчком висела на борту, глазея то на столб, где вода ещё оседала, то на нас. Они не гребли и не бежали. Просто не понимали, что это было. Гром с неба? Водяной чихнул? Чудо чудное, диво дивное — стой да гляди.

Глядите, глядите. Сейчас покажем ещё раз, для непонятливых.

Река тем временем работала на нас. Через потесь я слушал воду под днищем переднего. Струг влез в суводь и вертелся в ней, как щепка в лохани, подставляя борт во всю длину. Сам встал, голубчик. Хоть мелом черти, куда бить.

Шестьдесят.

— Хвощ! Кутырь! Оба по переднему!

— Готов первый!

— Гото-о-ов!

— БЕЙ!

Два грома слились в один, палуба пнула в подошвы, дым лёг на воду грязной периной. Но мне дым был без надобности. Ладонь на потеси уже слышала главное: в чужое нутро пошла вода. Жадно пошла, широко, у самой ватерлинии. Проломили, значит.

Дым уполз, и открылась картина.

У струга не стало скулы. Там была дыра в две головы. Белая щепа торчком, по палубе намело каменного крошева — цемянка, ударив о борт, раскололась и брызнула внутрь, никого не спрашивая. Двое лежали и не шевелились. Третий тонко, по-заячьи выл, на одной ноте. Чернобородый висел на снасти, зажимая щёку, и промеж пальцев у него текло тёмное.

Что, красивый? Всё гадаешь, брёвна мы везём или нет?

Ядро Кутыря прошло вскользь — содрало обвод и село в реку за стругом. По касательной. Ничего, парень. Первый боевой выстрел в жизни, а у струга уже скулы нет.

Вот теперь дошло и до второго.

Их будто кнутом ожгло. Вёсла ударили вразнобой, цепляясь друг за друга, и струг стал разворачиваться к заставе, чиркая лопастями по воде. Насмотрелись. Чудо чудное оказалось с зубами.

Поздно спохватился, малый. Раньше надо было.

Передний клевал носом, вода гуляла у них под лавками. Пора было заканчивать, пока зрители не потонули вместе с добычей.

Я приложил ладони ко рту:

— ЭЙ, НА СТРУГЕ! ЖЕЛЕЗО НА ПАЛУБУ! РУКИ ПОКАЖИ — ЖИВЫ БУДЕТЕ! НУ!

Железо загремело о доски. Копья, топоры, чей-то шелом покатился следом: с перепугу, надо думать, снял. Чернобородый разжал пальцы на снасти и сел, где стоял. Весь вышел павлин. Одни перья остались.

— ВОЛК! — Я махнул рукой. — ТВОЙ ПЕРВЫЙ! КРЮЧЬЯМИ ЕГО — И К БЕРЕГУ ВОЛОКИ, ПОКА НЕ СЕЛ!

«Навь» уже выкатывалась из-за поворота под всеми вёслами, и с борта долетел голос Волка. Слов я не разобрал, но по тону было ясно, что доволен, аж светится. Ещё бы. Добыча сама железо сложила, знай подходи да вяжи. И струг целый почти, и брони.

— Гнус! Второй уходит!

— Вижу его, Кормчий! — Струг Гнуса вылетел из-за «Нави». — Не уйдёт, куцый! Я ему хвост-то прищемлю!

— Клещ! Оба борта — навались! Право помалу!

«Разящий» покатился следом. Потесь легла в струю, река подхватила нас и повела, доворачивая нос за беглецом.

А беглец грёб к мосткам, под вышку, а на заставе уже началась суета. Вдоль частокола бежали люди, на помосте махали руками. Весть пришла раньше гонца.

Греби, дружок, греби. Мы следом идём.

Кормчий на беглеце сидел тёртый. К мосткам напрямую он не