Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

Волк догнал меня у пролома.

— Струг Сычу — ладно, понял я твой расчёт, — начал он без предисловий. — Слух пойдёт, что Кормчий за правду платит. Дёшево и умно. Но полста рыл ты пешком пускаешь — это как? Осмола — пешком? Он же не смерд. За него, может, выкуп…

— Какой за него выкуп, Волк. Кто его выкупит — Глеб? Глеб за него резаны не даст, у Глеба таких Осмолов пучок на заставу.

— Тогда в расход. — Волк сказал это буднично, как про дрова. — Полсотни врагов отпускать живыми — я такой войны не знаю. Они ж оклемаются и обратно под копьё встанут.

Вот он, боярский счёт. Прямой, как клинок, и такой же короткий.

— Встанут, — согласился я. — Кто дойдёт. А теперь послушай мой счёт, друг. Пойдут они берегом, босые, в исподнем. Мимо кого пойдут?

Волк молчал, глядя на меня.

— Мимо тех пойдут, кого трясли. Мимо рыбаков, у которых вон невода отобрали. Мимо плотогонов битых. — Я кивнул на кучу с неводами. — Народ вдоль берега их в лицо знает, Волк. И кормить их никто не станет, и подвозить не станет, а кое-где и встретят дрекольем. И я к тому дреколью касательства иметь не буду.

Волк глядел на меня, а потом по лицу его поползла усмешка.

— А я-то думал, я тут самый злой. — Он качнул головой. — Резать — это быстро, Кормчий. Резаный отмучился и всё. А ты их казнь на неделю растянул. Да ещё и с позором, да ещё и чужими руками. — Он цокнул языком.

Я пошёл к воротам.

— Строй их всех, кроме команды Сыча. Разувать, железо снимать до исподнего. Осмола — в голову колонны. Пусть ведёт. Он же вроде сотник.

Строили их долго.

Полсотни мужиков разували, раздевали до исподнего, Куча обуви у ворот росла. Особенно за сапоги им было обидно. Сдавшиеся глядели на эту кучу так, будто с них кожу снимали. Оно почти так и было. Мужик без сапог — голытьба.

Ничего. Походите. Поймёте, каково.

Осмола вывели последним и поставили в голову. Панцирь с него Волк снимал самолично, пряжку за пряжкой, не спеша. Была в той неспешности особая наука. Чешуя ушла в железную кучу, а десятник остался в рубахе до колен. Без чешуи он оказался мужик как мужик: пузо, белые ноги, борода. Вся грозность на пряжках держалась.

— Пойдёшь первым. Ты сотником себя звал — тебе и вести. До жилья вёрст двадцать, к завтрашнему дойдёте. Дорогу знаешь — сам по ней за неводами ездил.

Осмол смотрел на меня и тут до него дошло.

— Ты… — голос сел. — Нарочно нас туда. Мимо их деревень. Босых.

— Нарочно. А что такого? Люди добрые. Месяц вас кормили — неужто куском хлеба не встретят?

Из колонны заскулили. Худой мужичонка с косым плечом протолкался вперёд и повалился на колени:

— Кормчий!.. Яви милость, не могу я той дорогой! Мне мимо Рябинова хутора никак! Я там… меня там…

— Знают тебя там.

Он закивал часто, с надеждой.

— Лучше здесь режь! Христом-богом! Лучше сразу!..

— Нельзя дорогой — плыви.

Рот у него так и остался открытым. Я повернулся и пошёл к мосткам. За спиной стояла тишина, только река плескалась да чайка орала над мелью.

Колонна тронулась. Осмол шагал первым и уже за воротами начал припадать на левую ногу — отвык десятник от земли, всё по палубам ходил. За ним тянулись остальные. Полсотни белых рубах растянулись по берегу, как гуси по осени. Никто не оглядывался.

Струг Сыча обогнал их на первой версте. Команда его на вёслах глядела на бредущую колонну молча — ни словом никто не задел, ни смешком.

— Кормчий. — Бес встал рядом. — Заставу палить?

— Пали. Всё, кроме колодца. Бабам скажи: пусть берут что унесут — и вслед идут или куда хотят сами, никто не тронет. Котёл пусть прихватят. Догонят своих — хоть накормят.

Бес ушёл, и скоро за тыном занялось. Белый дым лениво пополз, а потом рванул по сухой дранке, и пошло гулять. Землянки, навесы, изба с пустым коробом под лавкой. Вышка занялась последней и горела факелом.

Прапор Глеба я снял с помоста ещё до огня. Разворачивать не стал — свёрнутым кинул в костёр у ворот.

Первая застава.

Я стоял на мостках. Дымный столб рос над рекой. На следующей заставе его заметят к вечеру. Начнут гадать или челн слать.

Гадайте. Мы не торопимся.

— Волк! Грузимся! Отходим до темна!

Глава 10

Староста рыбацой деревни

К вечеру Овсей понял, что рыбы не будет.

Он сидел на мостках и перебирал одолженную у соседей снасть. Худая была снасть, чиненая-перечиненая, ячея разъехалась, и всякая путная рыба сквозь неё уходила, посмеиваясь. Свои-то невода были справные. Были — одно слово. Два невода, отцом ещё плетённые, — оба забрали заставные за недоимку. А недоимку они же и выдумали. Сказали с невода теперь подать плати, с лодки подать, с копчёной рыбы, коли продавать везёшь, — тоже подать. Плати, староста, ты за деревню в ответе.

В ответе. Это они верно сказали, черти.

За спиной, на берегу, возился его внук Нечайка. Строил из щепок кораблик, седьмой за день, и пускал с мостков в тихую воду. Шесть потонули. Этот пока держался.

— Деда, а чего дым был? — спросил Нечайка, не оборачиваясь. — Утром который. Иван говорит — лес горел.

— Может, и лес.

— А Митяй говорит, в той стороне лесу нет. В той стороне застава.

Овсей промолчал. Про дым нынче гадала вся деревня. Прямой, толстый столб дыма стоял с утра, аккурат там, где сидел на реке Осмол со своими. Горело крепко, долго. Хорошо горело. И от того, как хорошо оно горело, Овсею было не радостно, а тошно. Что бы там ни сгорело — спросят за это с реки. С деревень спросят. Осмол, если жив, втрое драть станет, на погорелое. А если не жив…

Если не жив — придут те, кто его пожёг. А кто жжёт заставы, тот деревню и подавно не пожалеет.

— Деда. — Голос у Нечайки стал тонкий. — Деда, глянь.

Овсей поднял голову.

Из-за мыса выходили корабли.

Первым шло судно, каких он не видал на реке. Оно было широкое, приземистое, с помостом на корме, а на носу и рядом с помостом что-то громоздилось, укрытое рогожей. За ним — стройная лодья трёхмачтовая, и следом струг. На всех трёх — чёрные флаги.

Точно не купцы. Купец под чёрным не ходит. И не князевы — у князевых прапор другой.

Снасть выпала