Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

судя по охрипшим глоткам, день берёт её горлом. А застава сидит за тыном и огрызается — тоже горлом, потому что стрелять в такую толпу ни один дурак не станет — подожгут.

— Кормчий, — Гнус повернулся ко мне, и глаза у него сияли, — дозволь, я туда первый сойду. Я с такими людьми разговаривать умею. Это ж не люди — это ж песня.

— Охолони. Сперва поглядим.

Мыс кончился, и открылось.

Застава была вдвое меньше Осмоловой: тын пожиже, вышка кривобокая, у мостков сиротливо болтался один чёлн. Зато перед тыном, по всему берегу, стояло войско. Мужиков восемьдесят, если не больше, — с дрекольем, с баграми, с топорами, кое у кого рогатина. По берегу дымили костры, у костров сидели, лежали, ели — табор стоял обжитой, со вкусом. Осаждали тут всерьёз и надолго.

На тыне, над воротами, торчал тощий переговорщик, в кольчужке, и по тому, как он висел на брёвнах, было видно, что висит давно, охрип, устал, но пост сдать некому. Тенорок был его.

А впереди толпы, ближе всех к воротам, стоял бас.

Мужичище был — с Бурилома ростом, только шире. Плотогон, к бабке не ходи: плечи от весла-правила, ручищи в смоле, багор в этих ручищах выглядел зубочисткой. Он стоял, расставив ноги, запрокинув бороду к переговорщику, и вёл свою партию — раз в минуту, веско:

— От-во-ряй.

— Не отворю!

— От-во-ряй, дурья башка.

— Не отвор… — тенорок вдруг сорвался и умолк.

Потому что нас увидели.

Шевеление прошло по берегу волной, от воды вглубь. Передние замолчали и застыли, за ними середина, потом дальние — те ещё доругивались по инерции, но их дёргали за рукава, разворачивали мордой к реке. Восемьдесят голов повернулись к нам. Сорок, надо думать, глядело из-за тына — над брёвнами полезли шеломы, как грибы после дождя.

Три судна под чёрными флагами выкатывались на плёс, и на переднем глядели два жерла.

Стало тихо. Так тихо, что слышно было, как у костра на берегу стреляет сырая ветка.

И в этой тишине, сверху, с тына, тенорок сказал — тихо, но плёс донёс до последнего человека:

— Ой.

Мы подошли к берегу ниже толпы, саженей за пятьдесят — чтоб между нами и мужиками была чистая полоса песка. Толпа — зверь глупый: напирать начнёт не со зла, а задние передних выдавят.

— Волк. Сходим. Твой десяток, Гнус, Бес, Рыжий. Остальным стоять по местам.

— Пугнём? — деловито спросил Волк.

— Покажемся.

Сходни легли, и мы сошли. Волчий десяток разобрался на песке в две шеренги. Я шёл впереди, Гнус с Бесом по бокам, Волк за плечом. Толпа мужиков смотрела, как мы идём, и дреколье в руках у них жило своей жизнью. То подымется, то опустится. Никто не понимал, кто мы такие, и оттого не знал, пугаться или кланяться.

От толпы отделился плотогон. Вышел на полосу один — это я оценил — и встал посередине, воткнув багор в песок.

Мы сошлись шагов на пять.

Вблизи он был ещё здоровей. Борода веником, ворот расстёгнут, на шее — старый шрам от верёвки. Глядел он на меня сверху вниз обстоятельно. Потом так же обстоятельно оглядел Волчий десяток. Потом жерла на «Разящем».

— Ну и кто ж вы будете, — сказал он наконец. Бас у него вблизи отдавался у меня в грудине.

— А ты кто будешь? — Гнус выступил вперёд раньше меня, задрал голову — он плотогону был по грудь — и уставился снизу вверх с самым невинным видом. — Стоишь тут, орёшь. Заставу вон людям загородил. Нам, может, по надобности на заставу-то. По казённой.

Плотогон опустил на Гнуса тяжеленный, как жернов, взгляд.

— По казённой, — повторил он. — Стало быть, Глебовы.

По толпе сзади прошло нехорошее движение. Дреколье поднялось.

— Тьфу, — сказал Гнус. — Ну какие мы тебе Глебовы, дядя? Ты на флаг глянь. У Глебовых красный, с птицей. А у нас чёрный. Знаешь, почему чёрный?

— Ну?

— А это по Глебу траур, — сказал Гнус скорбно. — Загодя носим.

Секунду плотогон молчал. Потом в бороде у него шевельнулось. Потом из глубины, из самого нутра, покатился тяжёлый смех. гух. Гух-гух. И толпа сзади, ещё не поняв шутки, стала подхватывать и вот уже ржал весь берег, и дреколье опустилось само собой.

— Траур!.. — плотогон утёр глаз лапой. — Загодя!.. Ох, язва ты мелкая… — Он посерьёзнел разом. — А дым вчерашний, вниз по реке. Тоже, скажешь, траур?

— Он самый, — сказал я.

Плотогон перевёл глаза на меня и толпа притихла — дошло, кто тут говорит, когда балагур замолкает.

— Осмолова застава?

— Была Осмолова. Теперь уголья.

— А люди его где?

— Пешком идут. Босые. Осмол первый шагает — сапоги, вишь, жать стали.

Берег охнул и загудел. Переспрашивали, божились, кто-то по колену себя хлопал. Плотогон стоял и смотрел на меня, и в глазах его шла работа мысли: человек складывал два и два и проверял, не обманулся ли.

— Стало быть, вы, — сказал он. — Стало быть, правду люди думали — пришёл кто-то, — Он вдруг спохватился: — А сюда, стало быть, зачем? За этими? — Багор ткнул в сторону тына.

— За этими.

— Не выйдет, мил человек. — Плотогон упёр багор в песок и навалился на него грудью. — Эти — наши. Мы их со вчерашнего утра выгоняем, у нас к ним счёт. Куприянова баня, коза опять же, у Фильки-сплавщика плот увели цельный… Мы первые пришли.

Ах ты ж хозяйственная душа. Очередь он занял.

— Дядя, — сказал Бес нежно, — а взять-то их как думаешь? Багром тын расковыряешь?

— Измором возьмём. У них жратва не вечная.

— У них колодец и амбар, — сказал я. — А у тебя восемьдесят ртов на голом берегу, и дома у всех работа. Неделю простоишь — половина разойдётся. Ты это сам знаешь, потому и глотку вторые сутки рвёшь: пугаешь, а пугнуть нечем.

Плотогон засопел. Крыть было нечем — я говорил то, что он сам думал.

— А у вас, стало быть, есть чем.

— А у нас есть чем.

Он поглядел на жерла. Долго глядел, со вкусом — мужик был из тех, кто любую снасть сперва глазами щупает.

— Это чего хоть такое?

— А вот сейчас увидишь, — сказал Гнус и потёр ладони. — Дядя, ты, главное, вот что. Ты своим скажи, чтоб рты открыли.

— Это пошто?

— Примета такая, — сказал Гнус.

К воротам мы вышли вместе: я, Гнус, Бес, Волк с десятком — и плотогон со своими вожаками, которых оказалось трое: два старосты да Филька-сплавщик, щуплый мужичок с таким прищуром, будто он всему свету должен остался, но отдавать даже не думает.

Тенорок на тыне ожил, едва мы стали