Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

— Стой! Стой, где стоишь! — Он высунулся между брёвен по плечи. — Кто такие⁈ По какому делу⁈

— По твою душу, — сказал я. — Кто старший на заставе?

— Ну, я старший! Десятник Хомут! А ты кто таков, чтоб спрашивать⁈

— Я тот, кто Осмолову заставу вчера в уголья положил. Дым видал?

Тын примолк. За брёвнами зашептались и в шёпоте этом слышалась одна очень правильная мысль: приплыли.

— Брешешь! — сказал Хомут, но уже без прежнего звона.

— Хочешь — проверь. А хочешь — послушай, что скажу, я два раза не говорю. Отворяй ворота, складывай железо. Все выйдут живые.

— Живые⁈ — Хомут аж подскочил над брёвнами. — А вот эти⁈ — Он ткнул рукой в толпу. — Эти нас голыми руками порвут! Ты глянь на них! У-у, Рожи злобные! Они вторые сутки орут, чего с нами сделают! Мне вон Куприян лично обещал…

— Обещал! — гаркнул из толпы, надо думать, Куприян. — И сделаю! Баню кто отстраивать будет⁈

— Вот! — с отчаянием сказал Хомут. — Слыхал⁈ Не выйдем!

— Погоди, — вступил плотогон. — Не всех порвём. Ты, Хомут, мужик подневольный, тебя, может, и не тронем. Ты нам Шило выдай. Который у Фильки плот увёл и бороду Куприяну палил. Шило выдай — а там поговорим.

— Верно! — взревела толпа. — Шило! Шило давай!

За тыном произошло шевеление, и на брёвна, отпихнув Хомута, взлетел новый персонаж — рыжий, конопатый, в кольчуге не по росту:

— Я те дам Шило! Я те, Филька, дам! Плот он свой не признал! А кто мне тот плот в заклад ставил, когда в зернь продулся⁈ Кто⁈

— Брешет! — Филька подпрыгнул. — Люди добрые, брешет, паскуда! В зернь я с ним садился, было! Но плот не ставил! Шапку ставил!

— А плот⁈

— А плот ты сам увёл, покуда я за шапкой бегал!

Берег взорвался. Орали все: толпа — про плот, про баню, про козу и тын — в ответ про недоимки и про то, кто кому в зернь должен. Хомут метался по брёвнам, пытаясь спихнуть Шило вниз. Куприян с обгорелой бородой лез через головы к воротам. Плотогон бухал басом, как в колокол, но и его уже не слушали.

Я стоял и слушал.

Вот она, Глебова застава, во всей красе. Они тут не служили — они тут жили. С округой в зернь играли, у округи же и воровали, округе же и продавали ворованное. Всё хозяйство переплелось, как ботва в непрополотой гряде. Такое не осаждают, а разнимают, как драку свояков на свадьбе.

Ну, или так.

Я поймал взгляд Хвоща на «Разящем» и поднял руку.

Хвощ кивнул — и припал к колоде.

— РТЫ ОТКРЫТЬ! — заорал Гнус дурным голосом, и наши, кто был на берегу, дружно открыли рты.

Мужики вокруг не поняли, но на всякий случай тоже стали открывать.

Грохотнуло.

С тына снесло шапку пыли. Воротная створка влетела внутрь, сорванная с верхней петли, и повисла косо, как выбитый зуб. Над заставой взлетело вороньё. Эхо прокатилось по плёсу, ушло за лес и там ещё поворчало.

Тихо стало так, как бывает после грома.

Шило исчез с тына, будто его и не было. Хомут остался — он висел на брёвнах, вцепившись в них обеими руками, и смотрел на выбитую створку под собой. Толпа стояла с открытыми ртами — кто по Гнусовой примете, кто сам собой. Я их специально бочком подальше от ворот поставил, чтобы не прилетело.

Плотогон медленно повернулся ко мне. Поглядел. Поглядел на жерло, из которого тёк дымок. Снова на меня.

— Так, — сказал я в тишину. — На чём мы остановились? Хомут. Ворота, железо, все живые. Считаю до десяти. Раз.

— Да отворяем мы! — донеслось из-за тына плачуще. — Отворяем! Чего там отворять-то осталось!..

Выходили они, как на казнь.

Первым — Хомут. Шёл он без шелома, кольчужку нёс перед собой. Сложил у ворот, отступил, оглянулся на толпу — и втянул голову. За ним потянулись остальные, десятка четыре. Железо в кучу складывали и сами вдоль тына, под стеночку. И тут я начал примечать занятное. Толпа-то на них глядела не как на врагов. Из толпы окликали: «Хомут, ирод, а ты чего ждал-то?», «Митрий, тёща тебя заждалась, ухват греет!» — и заставные огрызались в ответ, вяло, по-свойски. Свои они тут были. Наёмные из этих же деревень, приблудные, прижившиеся — за месяц службы.

Гридней вышло двое. Эти — другое дело: сложили оружие отдельно, встали отдельно, и лица держали такие, будто всё это происходит не с ними. Эти Глебовы с потрохами.

Шило не выходил.

— Шило! — рявкнул плотогон. — Вылазь, не позорься!

— Не выйду! — донеслось из-за тына. — Вы меня убивать станете!

— Знамо, станем! На то и выходи!

— Логика железная, — вполголоса сказал Бес. — Я б тоже не вышел.

Толпа напирала. Куприян с палёной бородой протолкался вперёд, за ним Филька, за ними шли остальные — и я видел, как оно поворачивается. Сейчас хлынут в ворота всей массой, и начнётся. Сперва Шило, потом под горячую руку Хомут, потом кто подвернётся.

— Волк.

Волк понял без слов. Десяток шагнул и встал поперёк ворот. Толпа набежала на строй, как вода на камень, и остановилась.

— Это чего⁈ — Куприян упёрся в Волка бородой. — Пусти! У меня дело кровное!

— У всех кровное, — сказал я. — Осади. Шило ваш будет, никуда не денется. Но по порядку. Сперва — что кому положено.

— А кто положил-то⁈ — выкрикнул Филька. — Ты, что ль, делить будешь⁈ А ты кто нам таков⁈

Хороший вопрос. Главный, между прочим, — и лучше ответить сейчас, пока они толпа любопытная, а не злая.

— Я тот, у кого пушки. Оттого делю я. Кому не по нраву — вон соседняя застава, на Волчьем Яру. Идите сами берите. Багром.

Секунду висела тишина. Потом плотогон гухнул своё «гух-гух», и берег отпустило — заржали, задвигались, злость соскочила. С толпой как с рекой. Не перегораживай, а направляй и все будет хорошо.

— Делю так. Что застава у людей отняла — люди разбирают: кто своё признал — тому в руки, спорное — старостам решать. Казна, воинское железо, припас — мой. Струг у мостков — мой. Остальное берите. Только без драки.

— А тын⁈ — крикнул кто-то хозяйственный. — Тын палить будешь? Брёвна ж добрые!

Про тын у меня была уже другая мысль, но ей время не пришло.

— Про тын — погодя. Не сгорит.

Берег одобрительно загудел. Торг пошёл правильный. Мужики разбивались кучками, Филька с одним из старост уже сцепился за какую-то бочку, которой оба в глаза не видали.

— Теперь Шило.

Стихло разом.

— Выводи.

Шило