Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

вот какие. Юсуфа держали у мостков, а у мостков — грузчики, гребцы, наёмный люд. И скажу тебе стариковское, капудан. Знай, что тайну хранят наверху. Внизу её носят мешками и ворчат, что тяжёлая. Юсуф всегда слушает, как ворчат грузчики. Грузчик врать не умеет — у него спина болит.

— И что носят?

— Носят вот что. — Голос его сел до полушёпота, будто и здесь, посреди чужой реки, было боязно говорить громко. — Есть над Устьем место, Крутцом зовётся. Слыхал?

— Слыхал.

— Всё добро туда тащат. Грузчики ворчали, что третью неделю, мол, на энтот Крутец горбатимся. А один другому и говорит, что скоро, мол, кончится. Как нехристи пойдут — так и кончится.

— Нехристи.

— Юсуф тоже тихонько, у гребца спросил, за медный пул. Гребец злой был, промёрзший, такие за пул родную тётку продают. И гребец сказал Юсуфу такое, что Юсуф ему второй пул дал, чтоб замолчал. — Купец поднял глаза, и весёлого в них не осталось. — В Крутце сидят чужие. Не русские, не степные — лесные, с полуночной стороны. Пришли волоками, гиблыми протоками, на плоскодонках, где никто не ходит. Сотни три, а то и поболе. Белоглазые чужаки. Гергечут не по-вашему, идолам кровь льют. Ваши к их кострам не подходят — десятники велят кормить и не трогать, так кормить никто не хочет, жребий тянут.

— Вильцы, — сказал Волк.

Одно слово, но сказал он его так, что Бес обернулся.

— Знаешь их?

— Отцова вотчина с порубежьем граничила. Я мальцом был, когда они приходили. — Волк глядел мимо меня, куда-то в свою память, и лицо у него было злое. — Деревню вырезали за ночь. Огонь пускают после, когда полон увязан. Гридь их не догоняет, потому что уходят протоками на однодеревках, а где мелко — лодки на горб и через болото, куда конному идти только смерти искать. — Он повернулся ко мне. — Их не нанимают за деньги, Кормчий. Деньги им без надобности. С ними кладут долю. И если вильцам положили долю с Устья…

Договаривать он не стал. Не требовалось.

— И последнее, капудан. Малое, а скажу. — Юсуф поднял ладонь. — Когда Юсуф отчаливал, на вышке сменялся дозор и молодой десятник — из тех, что кричат раньше, чем думают, — крикнул Юсуфу вслед. Радуйся, борода, что проскочил! Скоро ни одна лодка не пройдёт, река под замок! Старший его с вышки за шиворот сдёрнул. Юсуф слыхал снизу, как тот его учил. Крепко учил, с оттягом. — Купец развёл руками. — Стало быть, кричать про то не велено. А что не велено кричать, то и есть правда.

Я взял пиалу. Чай остыл, и я выпил его холодным, не почуяв вкуса.

Крутец над Устьем. Военный припас идёт туда. Вильцы уже там. Река вот-вот под замок. А от Крутца вниз до города — день хода.

Что там сейчас происходит, знает одна река.

— Благодарствуй, Юсуф. За чай и за слово. Оба дорогие.

— Слово дороже, — сказал купец без улыбки и вдруг взял меня за рукав двумя пальцами. — Капудан. Юсуф в чужие войны не лезет, Юсуф торгует. Но стариковское скажу. Такие сборы долго не стоят: смола сохнет, люди жрут. Они пойдут скоро. Совсем скоро. — Он поглядел мне в глаза. — А может, уже пошли.

* * *

Караван Юсуфа уходил вниз, и полосатый навес долго виднелся над водой. Купец стоял на корме и глядел нам вслед.

На моём помосте уже толпились. Волк пришёл злой и весёлый разом, Щукарь перебрался с «Нави», Гнус бросил струг на Ворона и прискакал третьим — этого хлебом не корми, дай постоять при большом разговоре. Бес сел на ларь.

Начать я не успел.

— Вильцы. — Волк выговорил это слово, будто выплюнул кость. Он не сел со всеми — стоял у борта злой как собака. — Ты понял, Кормчий, что старик сказал? Все поняли?

— Лесные душегубы какие-то… — начал Гнус.

— Душегубы. — Волк повернулся к нему, и Гнус осёкся. — Разбойник — душегуб. А про этих слушай, раз не знаешь. Я с порубежья родом, наша вотчина с их стороной граничила. Я их работу видал — деревню после них видал, и полон угнанный, мужиков посечённых. Так что говорю не с чужих слов.

Он оперся о борт и заговорил.

— Вильцы живут за болотами, в чащах, куда наши не ходят. Городов не строят, пашню не пашут. Кормятся лесом и набегом. Набег у них не разбой, как у нас понимают. Это такая служба ихним богам. Идолы у них деревянные, в священных рощах стоят, и богам этим положена людская кровь. Пленных, кого не продали, режут на камнях, а черепа вешают на дубы. Кто больше привёл — тот перед богами чист, тому почёт, тому лучшую жену дают. Понимаешь теперь? Им людей резать что молитву читать.

Гнус открыл рот и закрыл.

— Воюют они не как люди. Строя нет, стен не берут… не брали, покуда лестниц не было. Их сила — ночь и вода. Наваливаются все толпой когда не ждёшь. Полон — их хлеб и доля в любом деле. Серебра они не больно любят, вильцам верёвка дороже. — Волк обвёл нас глазами. — Гридь порубежная с ними сколько лет режется — и я вам скажу, чего в других не видал. Пощады они не просят никогда. Раненый вилец лежит и ждёт, чтоб ты нагнулся. За то и наши их не щадят — там война без полона в обе стороны. Пленных нет.

Стало тихо. Бес глядел на Волка не мигая.

— И вот эти идут на город, — сказал Волк. — Глебу — казна и стол, а их доля завсегда одна. Столько верёвки, сколько унесут. Твари.

— Погоди, боярин… — Щукарь нахмурился. — А как они вообще тут? Порубежье же. Вотчины сторожевые, гридь…

— Вот! — Волк ударил кулаком по борту. — Вот он, вопрос! Сквозь порубежье вильцы не ходят — их там бьют на подходе! А тут толпа, с лодками, с припасом, недели ходу по чужой земле — и ни одна вотчина не всполошилась⁈ Их не проглядели. Их…

Он замолчал.

— Их провели, — сказал он тихо. — По своей земле. Протоки показали, волоки. Кормили дорогой. — Он поднял на меня глаза, и лицо у него было серое. — Кабан на прапоре, Кормчий. То его порубежье, его род ту сторону держит. Он им дверь отворил. Наш князь Вильцев пустил на наш же город. Значит, он с Глебом вместе.

Волк отвернулся к воде, а когда повернулся обратно, лица на нём не было.

— Вепрь мой, Кормчий. Когда до него дойдёт — он мой.

— Дойдёт — твой.

Я развернул на бочке