Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

стругах, тащились южане. Наёмники в кожаных панцирях, с кривыми клинками, из тех бродячих сабель, что за серебро пойдут хоть на князя, хоть на черта. Судислав их презирал и купил дёшево, на подъёмные, что Глеб выдал под будущую долю. Пусть лезут первыми туда, где будет жарко. Своих надо жалеть. Свои понадобятся после, когда Кунья речка станет настоящим княжеством и эту землю надо будет держать железной хваткой.

Княжество. Он повторял это слово про себя всё время и не устал.

Всю жизнь он подбирал крохи, потому что земли его лежали на притоке, а не на большой реке. Городок в три грязные улицы, дюжина деревень да волок, с которого кормились дед и отец. С него кормился и он, покуда Глеб не позвал в долю. Соседи звали его Куницыным князем — за глаза, а кое-кто и в глаза. В прозвании была своя мера, потому что куница мелкий зверь. Кунья шкурка — это деньга, но никак не гривна.

Но Судислав верил, что с устьевской долей куница обернётся зверем покрупнее.

— Ждан! — крикнул он через плечо. — Чего плетёмся? Задние отстали, гляди!

— Туман, княже. — Десятник кивнул на непроглядную воду. — Гребцы дна боятся. На топляк напороться не хотят.

— Дна! Пусть меня боятся, я ближе. Наддать!

По палубе передали команду, вёсла ударили чаще. Но ненадолго. Гребли всё равно лениво, по-домашнему, как гребут в своей домашней луже, где некому и незачем спешить. Судислав презрительно сплюнул за борт. С этими людьми он собрался брать долю от богатейшего города на реке. Впрочем — брать стены будут другие. Ему бы только встать рядом, поднять прапор, чтобы при дележе золота про него не забыли.

За спиной, глубоко в тумане, ударил гром.

Судислав обернулся, не поняв откуда. Гроза? Небо над туманом розовело чисто, ни тучки. Следом за громом с хвоста колонны накатил многоголосый, полный ужаса крик. И треск — такой, с каким с хрустом ложится в лесу вековое дерево.

— Что там? — Он не узнал собственного голоса.

Никто не ответил. Ждан стоял с открытым ртом, гребцы сбились с гребка и слепо вертели головами. Из тумана, оттуда, где шёл хвост, грянуло второй раз, уже ближе. Снова затрещало дерево, снова истошно закричали люди.

Судислав шагнул к самой корме, вглядываясь до рези в глазах.

Туман редел. Позади в тумане шевелилась серая каша. Замыкающий струг стоял поперёк реки без кормы, там, где было правило, торчала белая расщеплённая кость дерева. Тот, что шёл перед ним, кружился на месте с обломками вёсел по одному борту. А мимо них вдоль строя шла лодья.

Лодья была высоченная, бортом выше стружьего на добрый локоть, светлая, обшитая свежим тёсом. На носу и на корме её сидело по странному горбу. Она не шла даже — она скользила по воде с невозможной скоростью. И носовой её горб смотрел как раз на третий с хвоста струг.

Из горба выплеснуло пламя. Гром пришёл через миг, ударив по ушам.

Третий струг присел на нос, с его борта во все стороны брызнуло щепой. Крик над водой поднялся такой, что Судислав не расслышал собственной мысли.

— Княже… — Ждан оказался рядом. Голос у десятника сел до свистящего шёпота. — Княже, это чего ж такое-то?..

Судислав не ответил. В груди у него легла ледяная тяжесть. Перун по воде не ходит. Стало быть, лодья. Одна лодья против его девяти целых бортов. Пусть с громом, пусть с колдовством, но одна. Никакой гром не выстоит, если навалиться всей массой разом.

— Ждан! — Голос вернулся, звонкий, злой. — Разворот! Стрелков к борту! Труби остальным: сбор ко мне, под прапор! Клин строить!

— Кня…

— Труби, пёс!!

Ждан очнулся и затрубил в рог. По палубе с грохотом побежали люди, вёсла ударили вразнобой, потом поймали лад. Большой струг стал тяжело разворачиваться поперёк течения, вставая между лодьей и своими подранками.

Вот она, слава. Не в Крутце при дележе объедков. Здесь.

— К нам идут, княже! — Ждан тыкал дрожащей рукой. — Четвёртый пошёл! Шестой пошёл!

— Ещё бы не пошли. Стрелкам — бить разом, по слову! Куница нынче зубы покажет.

За спиной, у мачты, кто-то шептал соседу:

— Навь это… навь, братцы… мертвяки черти правят…

Судислав развернулся и, не глядя, отвесил оплеуху. Шёпот тут же захлебнулся.

— Ещё раз услышу — сам за борт пойдёшь. Без всяких чертей.

Он повернулся обратно к воде.

Лодья шла им навстречу, и всё внутри Судислава подобралось. Так и надо. Пусть идёт. Стрелки стояли вдоль борта, шесть луков здесь да столько же на переднем. Четвёртый с шестым подходили с боков, подранок с обломанными вёслами упрямо догребал, ещё два целых из головы разворачивались, образуя плотный смертоносный клин. Хватит на одну лодью, будь она хоть трижды навьей.

— Семьдесят саженей, княже!

— Разом! Бей!

Тетивы слитно щёлкнули, стрелы роем ушли в туман. Долетели, со стуком воткнулись в светлый борт, одна с гулом впилась в мачту — и ничего. Ни крика, ни стона. Лодья шла дальше, словно секач сквозь кусты.

— Плахами обшили, псы, — сквозь зубы процедил Ждан. — Не пробить.

— Не пробить, так подойдём и заглянем через борт. Гребцам — навались!

Клин пошёл. Струг под ногами набирал ровный ход, гребцы захрипели, и в груди у Судислава зазвенело от предвкушения. Лодья одна. Сто ударов сердца, и они сойдутся бортами. Что бы там ни плевалось, против абордажных крючьев и топоров ей не устоять.

Вдруг лодья плавно повернула и легла боком поперёк идущего клина. Легко, ровно, плавно, будто её не тащило по быстрой воде пузатое брюхо, а несла невидимая ладонь великана. И оба её горба теперь глядели прямо на них.

Из носового выплеснуло.

Гребцы сжались, воду перед носом разорвало в клочья, Судислава окатило ледяными брызгами с головы до пояса — и всё. Ничего.

— Мимо! — торжествующе заорал он. — Мимо, черти! Навались!

С кормового горба ударило тут же.

Струг слева получил прямо в нос. Доски с жутким треском лопнули, гребцов с передних лавок смело, как снег с ветки порывом ветра. Струг завилял, зачерпнул воды и стал безнадежно отставать. Клин инстинктивно сжался, обходя подбитого.

— Не глядеть! Вперёд! Она одна!

Она была одна. Только вот всякий раз, как клин доворачивал на неё, лодья оказывалась на полсажени в стороне. Опять скользит боком, опять горбами в лицо. Судислав брал правее — она уже уходила левее. Брал левее — она просачивалась вправо. Между ним и ею всегда оставалось ровно столько быстрой воды, сколько ей было надо, ни на локоть больше.

— Крючья! — крикнули с четвёртого. — Кидай крючья!

Тяжёлые