Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

— Да как же… — Ждан задыхался, бегая глазами. — Как же он так ходит-то против течения?

— Молчи!

Так не ходят. Судислав знал это твёрдо, как знал каждую мель на своём домашнем волоке. Чтобы так ходить, надо видеть реку насквозь, до самого дна, чувствовать каждую её струю.

Черти правят, билось в голове.

Он сцепил зубы, выкинул этот страх прочь и поглядел в хвост своего клина. Там шли южане.

Вот и настало время сброда. Отработайте свою медь.

— Ждан. Знак южанам: вперёд, в самую голову. Первыми на сцепку!

Ждан обернулся. В глазах десятника стояло понимание.

— Своих бережёшь, княже?

— Своих берегу. — Судислав не отвёл холодного взгляда. — За то и плачено этому сброду, чтобы первым в пекло лез. Давай знак.

Ждан помедлил на один вздох. Кивнул. Заорал в хвост, замахал прапором.

Южане пошли. Их низкие, узкие лодьи обогнали клин с двух сторон, гребцы там работали злее и яростнее его собственных, потому что за серебро и чужую кровь гребётся веселее, чем за княжью славу. Передний вырвался далеко вперёд и пошёл на лодью один. Кривые клинки алчно взблескивали над бортом. Между ними и вражьей лодьей осталось саженей тридцать. Двадцать пять…

Громыхнуло.

Судислав видел это в упор — и не понял, что именно он увидел. Носовой горб выплюнул широкую серую метель.

Метель дошла до струга южан за один долгий вздох. И людей на струге не стало.

Только что стояли, тянулись к чужому борту с крючьями, скалились в предвкушении резни — и легли. Все, кто был на носу, и до половины лавок. Толстая кожа панцирей рвалась, как гнилая рогожа. Борт изнутри мгновенно стал скользким и красным до самой мачты. Кто-то ещё попытался встать на корме, держась обеими руками за изуродованное лицо, а потом тихо осел обратно. Струг шёл вперёд сам собой по инерции, потому что вёсла ещё сжимали мёртвые руки, а потом они стали падать в воду одна за другой.

Тишина.

Второй струг южан испуганно табанил, гребцы там с ужасом смотрели на кровавую баню первого и не смели грести дальше. Они ещё и по касательной получили, и теперь на палубе выли, катаясь, несколько тел. Свои на четвёртом опустили занесённые крючья.

Судислав, не дыша, считал. Между ударом по подранку и ударом по третьему прошло вздохов двадцать. Сейчас горб выплюнул свою смерть и молчит.

— Навались! — Он сорвал голос до истошного визга. — Тихо у них, пока не наберут! Через южан, жми!!

Никто не двинулся. Ждан смотрел на него, как на безумца.

Судислав с рёвом выхватил топор и плашмя, со всей дури, ударил ближнего гребца по спине.

— Греби!! Греби, сука, или сам зарежу!

Гребец дёрнулся, всхлипнул и ударил веслом. За ним второй. Струг качнулся, пошёл, и клин, увидев, что княжеский большой струг пошёл, потянулся следом. Струг южан с мёртвыми на лавках обошли, с хрустом чиркнув бортом. Судислав не глядел, что там лежит в красной луже. Восемь вздохов. Десять.

Двадцать саженей. За высокими плахами лодьи уже отчётливо видно людей. Они не мечутся и не суетятся, что удивило еще сильнее.

Пятнадцать.

Крюк с четвёртого перелетел борт и лязгнул о светлую плаху. Зацепил! Второй сорвал торчащий щит, тот беспомощно повис на верёвке. Судислав хищно скалился и жал в правило до боли в побелевших ладонях. Ещё десять саженей! Ещё восемь! Наша взяла!

Кормовой горб выплюнул смерть в упор.

Шестой струг, что шёл справа, зарылся носом в реку, будто живому коню на скаку подсекли ноги. Изломанные люди с воплями посыпались в бурлящую воду.

— Обходи! — Судислав отчаянно рубил рукой воздух. — Обходи, жми! Носовой пуст! Мы на борту!

И сквозь свой же рёв он услышал, песню.

Сзади, из тумана, оттуда, откуда они все пришли этим утром. Пели мужские глотки, слитно, в единый такт. Тягучая, жуткая песня, звучала с притопом. Такие поют бурлаки, надрывая жилы на волоке, только громче, страшнее и злее.

Он резко обернулся.

Из редеющего тумана на них выходили три паруса, каких он отродясь не видел, — и шли они против ветра с такой дьявольской быстротой, что человеческая мысль за ними не поспевала. Полотно стояло тугое, как барабанная кожа, и песня летела над водой впереди них.

— Княже… — Ждан выдохнул это совсем тихо, одними губами.

Первыми упали десятники.

С парусной лодьи слитно и сухо щёлкнуло. Ждан, стоявший плечом к плечу с Судиславом, вдруг дёрнулся, схватился за грудь и медленно сел на палубу. Из-под его сжатых пальцев торчал толстый деревянный обрубок. Кольца дорогой кольчуги разошлись вокруг него, как трава вокруг вбитого деревянного кола. Добрая была кольчуга, за неё три коня в Устье давали.

Щёлкнуло снова. На четвёртом струге молча рухнул Кривец. На переднем — Ярема, что стоял на носу в красивом шлеме с княжьим прапорцем.

Эти твари выбивали начальных людей.

Судислав пригнулся. Гордый князь пригнулся, спрятался за борт, как последний холоп под палкой барина. В этот момент ему было абсолютно всё равно, кто это видит.

А потом с лодьи под парусами полетели горшки. Первый метнули рукой, а потом еще один.

Горшок летел, кувыркаясь в воздухе, упал на палубу четвертого и оглушительно взорвался, разбрасывая липкий ревущий огонь во все стороны. Второй лёг в воду у переднего струга, вода с шипением встала столбом. Третий упал прямо между лавками шестого, там истошно заорали, а потом всё скрылось в дыму и пламени.

Судислав, не моргая, смотрел на руки, которые кидали ручной гром снова и снова.

Остатки южан на уцелевшем струге побросали вёсла и с воем полезли за борт кто в чём был. Они барахтались, захлёбывались, пытались плыть к берегу и тащили друг друга под воду. Струг их развернуло поперек, он с треском ударил бортом в четвёртый. С четвёртого обезумевшие люди прыгали на большой, к княжьему прапору.

Его хвалёная, отборная дружина ломалась, как весенний лёд под ногой. Одна трещина, вторая — и нет льда, есть только чёрная вода и паника. Справа ревел в огне шестой. Слева, из-за горбатой лодьи, вынырнул лёгкий вёрткий струг, изящно обошёл свалку и пошёл прямо вдоль бегущих, расстреливая их как зайцев.

Судислав стоял на корме, вцепившись побелевшими пальцами в правило и не знал что делать. Парусная лодья подошла и легла бортом к борту и враги в черных плащах уже пошли через борт.

Они шли молча.

Вот что было страшнее всего — не