Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

Тишина стала внимательной.

— Мне надо дотащить до Устья вон те четыре струга. — Я показал на битые, где уже громоздились бочки. — Кто сядет на вёсла — получит серебро на руки прямо сейчас, до отхода. А как дойдём — за борт и по домам, дальше вы мне не нужны.

— А там что? — спросил кто-то. — У Устья-то?

— А там будет шумно, — сказал я.

Они переглядывались. Потом один — здоровенный, с обгорелой бородой — поднялся:

— Серебро — сейчас?

— Сейчас.

— И потом отпустишь?

— Отпущу. Мне дело нужно сделать, а потом скатертью дорога.

Он поглядел на своих, поглядел на струги, на бочки, на меня. И сказал:

— А, где наша не пропадала. Записывай, батюшка. Медведем кличут.

— Медведь, — сказал сосед. — Ты хоть спросил бы, что за струги-то…

— А чего спрашивать. Гружёные. Тяжёлые. Гресть — оно и есть гресть.

За ним потянулись. Не все — десятка три поднялись и пошли к берегу, к дороге, оглядываясь. Но семьдесят с лишком остались, и Бес уже раскладывал на бочке резаны из Осмоловой казны, а Гнус записывал кто взял и сколько.

* * *

Отходили на закате.

Впереди шёл «Разящий», за ним «Навь», следом струг Гнуса. А позади, тяжело оседая в воду, тащились четыре битых струга с бочками и над водой уже поплыла первая песня, потому что Гнус не выдержал и запел, а мужикам показалось, что можно подхватить.

На мостках Яра стоял Третьяк и с ним человек десять. Стояли и глядели, как мы уходим. Над тыном на голом древке — прапора не было. Я не велел вешать.

Я стоял на потеси и глядел вперёд, вверх по реке. До Устья было два дня хода. Где-то там, наверху, Глеб ждал подкрепления, которое уже не придёт.

Гляди, Глеб. Гляди на реку внимательно.

Скоро встретимся, кровью умоешься.

Глава 16

Мы встали в суводи за предпоследним поворотом.

Тихая вода у левого берега шла обратным ходом, лениво поворачивая нас кормой вниз, и ветлы свисали над самой палубой, так что «Разящий» стоял в них, как в шалаше. «Навь» пряталась чуть выше, у ивняка. Струг Гнуса ткнулся носом в песок. А позади, у самого берега, стояли на привязи четыре битых струга со смолой.

Уже стемнело. За поворотом, версты за полторы, небо над лесом чуть светилось. То не заря была, заря на другой стороне. Костры. Много костров.

— Ох, много огня, — сказал кто-то на носу. — Гляди, братцы, как небо-то жёлтое.

— Тише ты.

Ватага говорила вполголоса. Гребцы сидели на лавках и не расходились. Кто-то жевал сухарь, кто-то чинил ремень, а больше просто сидели и глядели туда, за мыс.

Мал сидел у зарядного ларя, обхватив колени. Он подобрал где-то на Яру чужой шелом не по размеру, надевал его весь вечер и снимал.

— Дядь Луня, — сказал он. — А правда, что у князя пять сотен?

— А тебе не всё одно? — Луня перекладывал картузы и считал их в третий раз. — Пять сотен, шесть. Их считать — только зря пальцы гнуть.

— Так ведь много…

— Много. — Луня подумал. — А в Прорве, мужики говорят, сомы были, так тех вообще двадцать восемь штук вытащили, и ничего.

— Сомы не с луками.

— И то верно.

Хвощ сидел на своей колоде, свесив култышки, и точил нож, чтоб руки занять. Кутырь пристроился рядом.

— Слышь, Хвощ. А ежели у них там струги в три ряда…

— Значит, в три ряда и будут гореть.

— Я к тому, что нам-то…

— Кутырь. — Хвощ поднял голову. — Ты вот скажи: у тебя клин на сколько ходит?

— На четыре пальца.

— А у меня на три с половиной. Вот об этом и думай, а не про ряды. Про ряды Кормчий думает, ему платят.

— Кому платят? — влез Бес из темноты. — Хвощ, ты видал, чтоб Кормчему кто-то платил?

— Ему река платит, — сказал Хвощ. — А ты не встревай.

Гнус вернулся посреди ночи.

Он ушёл сначало водой потом берегом, по кустам, с двумя своими, ну а я всё это время держал ладонь на потеси, потому что через воду мне было слышно и его челнок, и то, что делалось выше по реке.

Челнок ткнулся в борт. Гнус перевалился через планширь, и я увидел его лицо в свете единственного факела, прикрытого рогожей.

Он был бледный и злой.

— Ну, — сказал я.

— Дай напиться сперва.

Бес сунул ему ковш. Гнус выпил, вытер рот, сел на ларь и минуту молчал, глядя в палубу. Вокруг собирались — тихо, без толкотни, но собирались все: Волк перебрался с «Нави», Клещ отложил ремень, Хвощ подтянулся на руках, чтобы видеть.

— Значит, так, — сказал Гнус. — Я на мысу лежал, у самой воды. Считал.

— Считай вслух.

— Порт заперт. — Он поднял глаза. — Наглухо, Ярик. Они реку загородили. Струги в два ряда поперёк, где узко — в три. Борт к борту, канатами повязаны, доски промеж бортов настелены — ходят по ним, как по мостовой. Плотина настоящая.

Кто-то сзади присвистнул.

— Сколько бортов?

— Я до сорока досчитал и сбился, потому что там за поворотом ещё стоят, в затоне. Больших лодей — три. Одна здоровая, я таких не видал: борт как у нашей «Нави», только выше, и на носу помост дощатый. — Гнус помолчал. — На той лодье прапор. Красный, с птицей.

— Глеб, — сказал Волк.

— Он самый. И вторая рядом — с кабаном на белом.

— Вепрь. — Волк сказал это спокойно, но я услышал, как у него скрипнули зубы. — Оба. Оба тут.

— Дальше давай.

— Дальше хуже. — Гнус потёр лицо ладонями. — Лестницы, Кормчий. Их с бортов сгружают на плоты и вяжут вязками, я насчитал десятка два и бросил. Плоты стоят у самого берега — под стеной, где мель. Их на воду выведут и по ним пойдут. А по берегу — костры. От воды и до леса, версты на полторы, всё в кострах. И вильцы там.

— Видал их?

— Видал. — Гнус поглядел на свои руки. — У них костры отдельно, в стороне от прочих, ближе к лесу. Я подполз, сколько мог. Они там… — Он запнулся. — Они там пляшут, Кормчий. Не пляшут даже, а ходят кругом и поют. Тихо так поют, себе под нос, и ходят. А в середине круга столб врыт, и на столбе…

— Не надо, — сказал Волк.

— Ну и ладно. Не надо так не надо. — Гнус сплюнул за борт. — Только я вам, братцы, вот что скажу. Я