Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

поднял ладонь, и он замолчал. — Слушай, что скажу, и не спорь. Брандер надо не пустить по течению — его надо ПРИВЕСТИ. В то самое место, где связка гуще всего и где ветер понесёт огонь дальше, на вторые ряды. Пустишь наугад — он ткнётся в крайний борт, они его баграми оттолкнут и обрубят канат. Всё будет зря. — Я поглядел ему в глаза. — Кто на этой реке проведёт тяжёлую посудину под парусом, в темноте, точно туда, куда надо? Ты? Клещ?

Волк молчал.

— То-то же. Первый веду я. За мной пойдут трое, по моему следу. Я задам линию.

Он ещё постоял, потом отвернулся и зло выругался. Спорить больше не стал — потому что крыть было нечем, и мы оба это знали.

— Трое, — сказал я. — Кто?

— Я, — сказал Бес.

Он сказал это раньше, чем я договорил.

— Я, — сказал Рыжий.

— Ну а я само собой, — сказал Гнус и развёл руками так, будто извинялся. — Куда ж вы без меня, братцы. Кто вам дорогу-то покажет, я ж один там был.

Я поглядел на них. Три рожи — Бесова, скалящаяся, Рыжего, спокойная, и Гнусова, помятая от бессонной ночи.

— Вы понимаете, что это такое?

— А то, — сказал Бес. — Мы флот Изяслава под Городцом жгли. На плотиках, если помнишь, руками гребли, задницу в воде мочили. А тут — целый струг, парус, и с ветром. Роскошь.

— Роскошь, — согласился Рыжий.

— Вот и я говорю: не пойдёт никто вместо нас. — Гнус зевнул. — Не по чину.

Спорить я не стал. С такими не спорят.

— Ворон!

— Тут я. — Ворон поднялся с лавки.

— Струг Гнусов — твой. Пойдёшь при «Нави», делай, что Волк скажет.

— Понял, Кормчий.

— Теперь про то, как оно будет. — Я присел на ларь, чтоб видели лицо. — Пойдём в предрассветной темноте, когда ветер задует ровно. Гребцы разгоняют брандер по тихой воде и ведут до мыса. За мысом поднимаем парус, и с этого места они мне не нужны — они прыгают за борт и плывут к берегу или на наши корабли. Дальше идём одни, вчетвером, каждый на своём. Перед кораблями расходимся веером. Правило вяжем верёвкой, чтоб держало курс, дорожку из зелья поджигаем — и в воду.

— А ежели не успеешь спрыгнуть? — тихо спросил Мал из темноты.

— Значит, не успею, — сказал я. — Но я успею.

Волк снова открыл рот.

— И последнее, — сказал я, не давая ему начать. — Как только огонь возьмётся — вы бьёте. Не ждёте нас, не ищете в воде, не спускаете лодку. Стоите поперёк реки и работаете по всем, кто пойдёт. Нас подберут после. Понял, Волк?

Он глядел на меня долго.

— Понял, — сказал он наконец. — Дурак ты, Кормчий.

— Записываю, — сказал Гнус. — Волк Кормчего дураком назвал. Луня, ты слыхал?

— Слыхал, — отозвался Луня. — Первый раз за поход.

— Второй, — сказал Волк. — Первый был утром.

И на палубе засмеялись — негромко, но засмеялись, и это было хорошо, потому что смеются перед делом только те, кто уже решил идти.

А из темноты, от берега, уже неслось Щукарёво ворчание.

* * *

Мужики стояли поодаль, у самых ветел, и всё слышали.

Их было семьдесят с лишком — те, что взяли серебро на Яру и два дня тащили за нами эти четыре гроба. Гребли они, надо сказать, честно. За два дня ни одной жалобы. Медведь на переднем струге поставил счёт гребка и держал его сам. А теперь они стояли и глядели на нас, потому что до них дошло то, что мы планируем сделать.

Я пошёл к ним. Волк дёрнулся было следом, но я мотнул головой, и он остался.

— Медведь.

— Тут я, батюшка. — Здоровяк выступил вперёд. — Слышали, о чём говорили?

— Слыхали. — Он помолчал. — Струги наши, стало быть, гореть будут.

— Будут.

— С людьми?

Кто-то сзади охнул. Толпа колыхнулась.

— Вот об этом и говорим, — сказал я. — Слушайте все, и слушайте внимательно.

Они подались ближе.

— Уговор наш был: дотащить струги. Работа выполнена и серебро у вас в кошелях. Никто у вас его не отберёт, хоть вы сейчас разойдитесь все до одного.

— А чего надо-то? — осторожно спросили из темноты.

— Надо разогнать струги по тихой воде и довести до мыса. Всё. За мысом мы поднимаем парус, и с этой минуты вы мне не нужны — прыгаете за борт и плывёте к нам на корабли или к левому берегу. Там мелко и до вас никому дела не будет. Дальше на стругах идём мы вчетвером.

Молчание.

— Огонь — потом? — уточнил Медведь.

— Огонь потом. Пока вы на борту, ни щепки не горит. Я вам не мясник, чтоб живых людей на костёр сажать.

— А ежели по нам стрелять начнут?

— За мысом может и начнут, — сказал я честно. — До мыса не достанут, темно и далеко. За мысом вы будете в воде, а в воде по человеку стрелять — только зря стрелы мочить, им не до вас станет.

Они зашептались, запереговаривались.

— Батюшка. — подал голос Тощий, лет сорока, с раздавленным носом. — А коли я плавать не умею?

— Тогда не ходи. Скажи сейчас — и ступай с богом, я слово держу.

— Так серебро-то…

— Серебро твоё. Ты его отработал. Два дня грёб.

Он поглядел на меня недоверчиво, потом на своих и опустил глаза.

— Тогда я… это… пойду я, батюшка. Не серчай. У меня баба и трое.

— Иди.

Он пошёл. За ним потянулись сперва двое, потом ещё трое, потом сразу шестеро, и толпа начала редеть. Уходили молча, не глядя на остающихся, и лезли через кусты к дороге. Кто-то на ходу сунул руку за пазуху — проверить, там ли кошель.

В итоге ушло десятка два с лишком.

А потом уходить перестали.

Осталось человек пятьдесят. Стояли, переминались, и никто больше не шёл к кустам.

— Ну, — сказал я. — Кто остался — тому объясняю ещё раз. Дело опасное для нас четверых, кто у правила останется, но и вам достанется страху. Кто передумал — уходи сейчас, потом уже нельзя будет.

— Да чего уж, — сказал Медведь. — Догребём, батюшка. Плавать умеем, мы речные.

— Почему остались?

Он подумал. Почесал обгорелую бороду.

— А по-разному, батюшка. Вон Кривой — у него в Устье сестра замужем. Вон те двое сами устьевские, у них там дворы. Мне-то что — я с низовьев. — Он помолчал. — Только я тебе так скажу. Я, батюшка, восемь лет на Глебовых стругах грёб, ещё до того, как он князем сел. Он мне за восемь лет ни куны сверх положенного не дал. А ты мне серебро