Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

Полтораста саженей.

Первые стрелы пошли навесом. Они падали сверху, кувыркаясь, и втыкались в воду за кормой и перед носом. Одна легла на палубу и покатилась. Рыжий поглядел на неё и переложил правило.

Впереди Ярик поднял руку и повёл ею в стороны.

Значит, расходимся веером.

Рыжий переложил ещё. Струг пошёл правее, отваливая от Кормчего, и открылась правая четверть плотины — там струги стояли теснее всего и по настилу вились люди. Слева Бес уходил в другую сторону, за ним Гнус, ещё дальше. Четыре брандера расходились по реке, забирая плотину во всю её ширину.

Меж ними было саженей по тридцать, не больше. Рыжий видел Беса как на ладони: тот стоял на корме, расставив ноги, и что-то орал в сторону плотины.

Сто.

Стрелы пошли чаще и злее. Теперь они прилетали. Одна ударила в мачту и осталась в ней, вторая воткнулась в бочку. Третья взвизгнула у самого уха. Рыжий стоял и не пригибался: правило надо держать двумя руками, а курс глазами.

А потом слева запели.

Ой, не жди меня, мать родимая,

В чистом поле легла кость рубимая…

Гнус стоял на своём струге в полусотне саженей, посреди летящей смерти, и пел, задрав голову, словно у костра после третьей чаши.

Бес подхватил во второй голос, хрипло и весело:

Обвенчала меня сталь калёная,

Постелила постель вода тёмная…

Рыжий знал эту песню. Её пели, когда наутро идти в дело, откуда возвращается половина. В лесах, где он мыкался мальцом, её пел ему один бродник, умирая от раны в живот, и допел до самого конца.

Он открыл рот.

Так гуляй, душа, покуда не продана!

Напоим допьяна чёрна ворона-а-а!

Голос у него был низкий и шёл над водой басом. Впереди на один вздох обернулся Кормчий и вскинул кулак.

На плотине услышали и сперва замолчали. Потом отхлынули от бортов, и там, где только что стояли лучники, стало пусто. Кто-то заорал. Первый прыгнул в воду с дальнего борта, за ним второй, и вот уже с крайних стругов сыпались в реку.

Но не все.

С большой лодьи под красной тряпкой доносился командный голос. На настиле снова забегали. Потащили багры. Четверо волокли к борту длинную жердь.

Семьдесят.

Теперь били прямой наводкой. Стрелы приходили низко и часто, стучали по борту, по бочкам, по мачте. Одна ударила Рыжего вскользь, в кожаный наплечник, и отскочила. Другая воткнулась в правило в ладони от руки, и он переставил руки пониже.

Он поглядел на фитильный узел у кормы.

Пора.

Рыжий вытер ладонь о штаны, взял с настила пальник и раздул кончик. Фитиль на палке затлел красным.

Он поднёс пальник к узлу.

Три конца схватились, зашипели, и по борту побежали три огонька — к носу, к серёдке и вниз под настил.

Пакля занялась первой. Пламя пошло по пазу вдоль борта, потом добралось до пролитого маслом хвороста на носу, и хворост вспыхнул с треском. Загорелись доски настила. Лопнул горшок, и масло потекло, унося огонь дальше.

— Эх, гори-полыхай, свеча ясная! — донёсся слева дурной, надрывный голос Гнуса сквозь шум ветра.

А смола не бралась.

Она чернела, пузырилась по бортам, курилась вонючим дымом и не горела.

Пятьдесят саженей.

Рыжий стоял на корме и глядел, как огонь идёт на него от носа. Он шёл медленно, съедая настил доску за доской, и дым тянуло ветром прямо в лицо, так что слезились глаза.

На плотине увидели, что пожар. Четверо подтащили к борту длинную жердь и упёрли комель в доски, разворачивая наконечником навстречу. Рядом суетились с двумя баграми.

Рыжий переложил правило и повёл струг прямо на жердь.

Сорок.

— Кому чёрная ночь, кому красная! — заорал Рыжий басом, перекрывая гул разгорающегося пламени.

Он увидел бородатые, орущие лица. Один из тех, что держал жердь, бросил её и побежал по настилу прочь. Оставшиеся трое налегли, разворачивая комель.

Тридцать.

— Разливайся, смола, да пожарами! — ударил из темноты голос Беса.

— Заплатили мы смертью за старое! — проревел Рыжий.

Огонь дошёл до середины. Жар шёл в лицо волнами, и рубаха на груди стала горячей. Рыжий сощурился, отвернул голову вбок и держал правило.

Пора прыгать.

Он оглянулся назад, чтоб поглядеть, куда прыгать, и увидел паруса.

«Навь» шла из-за мыса на всех трёх, догоняя брандеры. На носу её стояли люди, и Рыжий отсюда разглядел, как они вскидывают самострелы.

Волк нарушил приказ.

Впереди на своём струге обернулся Кормчий. Рыжий увидел, как Ярик ударил кулаком по воздуху и что-то заорал, но Волк даже не думал отворачивать.

Рыжий разжал руки на правиле. Узел держал, парус тянул, впереди стояла стена чужих бортов, и по ней метались люди.

Он шагнул к левому борту, вдохнул и щучкой ушёл в воду и погреб так далего сколько хватало воздуха, потом ещё немного, и, наконец, вынырнул, задыхаясь.

Обернулся.

Его брандер вошёл в корабли с хрустом, разворотив носом чужой борт, и лёг между двумя стругами. Пламя всё еще разгоралось и там мужики уперллись в струг бортами, силясь его оттолкнуть.

Глава 18

Корма последнего брандера растворилась в темноте, и Волк сосчитал про себя.

Он умел ждать. Вся его жизнь после отцова двора была наукой ждать: в засадах, в сенях перед чужими дверьми, в ночных секретах на порубежье. Сейчас он ждал, пока Кормчий отойдёт настолько, чтобы не услышать команду. Незачем человеку перед смертным делом орать через воду и ругаться. Пусть идёт спокойно.

Досчитав, Волк повернулся.

— Паруса ставь.

На «Нави» стало тихо. Потом у потеси заворочалось, закряхтело, и Щукарь вырос из темноты, как леший из-под коряги.

— Чего — паруса?

— Того. Ставь. Идём следом.

— Следом⁈ — Дед задохнулся. — Ты, боярская твоя душа, белены объелся? Кормчий что велел? Стоять ниже пожара и ждать! Ждать, покуда займётся! А ты…

— Дед.

— … а ты его лодью в самое пекло! Под стрелы! Я эту лодью строил, я её…

— Дед, — сказал Волк, и Щукарь осёкся, потому что таким голосом Волк говорил редко и всегда по делу. — Теперь слушай меня. Смола холодная. Ей разгореться надо, ты сам это знаешь лучше всех — ты её сам по бортам разливал. Она будет коптить, дымить и разгораться, и всё это время лодьи будут стоять, воткнувшись в их борта. А теперь скажи мне, старый, что сделают Глебовы мужики, когда увидят, что в них воткнулись четыре дымящих струга?

Щукарь молчал.

— Багры возьмут, — сказал Волк. — Багры, жерди, вёсла. Упрутся и