Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

Ярик на своём костре махнул рукой в последний раз — плюнул, надо думать, — и отвернулся к правилу. Дела у него были поважнее.

А у Волка по жилам уже шёл чистый, звонкий, ледяной восторг, от которого мир делался медленным и прозрачным. Он видел каждую стрелу, начавшую постукивать по воде вокруг «Нави». Ветер в парусах чувствовал всей кожей. Своих за спиной чуял, как чуют собственную руку. Это было единственное на свете место, где всё было его — всё, за что его гнали в другой жизни, — становилось правильным.

Удивительно как оно обернулось. Ведь резать же его хотел.

Он помнил ту иву и все то, что произошло после. Как Ярик выгородил Атамана, а потом этот нахал поднял глаза, и в глазах этих было спокойное, холодное дно, какого Волк не видал ни у воевод, ни у палачей, ни у самого себя в тёмной воде. Зверь почуял зверя. Только тот зверь был опаснее.

Люди это тоже чуяли. Волк замечал как здоровые мужики, что не боятся ни ножа, ни воды, начинают говорить тише, когда Ярик просто проходит мимо. Как обережные знаки тайком сотворяют, когда он не видит. Одни дети к нему тянулись без оглядки, да ближники вроде Беса. Дети и ближники — у них нюх другой.

А Ярик не видел. Шёл себе и не видел. И в этом, пожалуй, было самое жуткое.

Волк перевёл взгляд на плотину. Над лесом мачт болтался белый прапор, и кабанья морда на нём то сворачивалась, то расправлялась на ветру.

От этой морды у него свело скулы.

Отцова межа лежала бок о бок с Вепревой. Они грызлись за броды и покосы, а выходили вильцы из леса, и грызня кончалась, потому что бились с ними плечом к плечу, ведь позади спала земля, которой знать не положено, чем за её сон плачено. Отец держал свой край много лет. Он и сейчас его держит и не знает что творится.

Сидит на своей меже, глядит в лес, ждёт врага, а враг прошёл у него за спиной и провёл их сосед. Тот, с кем отец стоял плечо в плечо на бродах. Вепрь знал, где отцова стража сидит, — сам же с ним те засеки ставил. Потому и прошли чисто.

Спи, батюшка. Стереги свой лес. А с соседом твоим я сам поговорю — от твоего имени, хоть ты о том и не узнаешь.

Вспомнился двор. Осенняя грязь. Отец на крыльце делит нажитое: старшему вотчина, среднему мельница.

А тебе, волчонок, земли не будет — тебе землю дать, ты братьев съешь. Конь вот тебе, топор и вон порог.

Братья не обернулись. Ни один.

Волк знал, что отец давно уже разглядел в нём зверя. Одного не сумел — цепи по зверю не нашёл. Выгнал из дому, вот и вся наука.

Зато к его зверю управу другой нашёл и в дело поставил. Зверь зверя издали чует.

Смотри, батюшка. С вышки твоей не видать, а ты всё одно смотри.

Твой волчонок сейчас переломит хребет княжьему войску.

Стрела чиркнула по борту у самой руки. Вторая впилась в мачту.

— Щиты поднять! — Волк вскинул самострел. — Стрелки — по местам! Бить по моему слову!

«Навь» неслась в железный дождь, и впереди, в тридцати саженях от вражьей стены, четыре плавучих костра уже дымили. С настила на них орали. К бортам плотины уже тащили багры.

Волк повёл самострелом, выбирая первого.

Первым в плотину воткнулся брандер Кормчего, с хрустом, который Волк услышал через всю воду. Он смял носом чужой борт и встал, глубоко засев в проломе. Следом ударил Бесов, левее. Потом Рыжего, в правую четверть. Гнусов дошёл последним и ткнулся у самого края, возле плотов с лестницами.

Четыре дымных столба поднялись над плотиной. Смола коптила чёрным, огонь полз по настилам брандеров лениво, как спросонья.

— Толкают! — заорал Брага. — Волк, толкают уже!

К борту напротив Кормчего брандера сбегались люди с баграми, с жердями, с вёслами. Передние упёрлись в дымящий нос, и Волк увидел, как брандер подался. На пол-локтя, но подался.

— Щукарь! Клади вдоль! Двадцать саженей!

— Не учи! — рявкнуло с кормы. — Вожжи левые трави! Шверт — в воду! Пошёл, пошёл, соколики-и!

«Навь» легла на борт и покатилась вдоль плотины. Стрелки стояли у борта в два ряда, самострелы упёрты в планширь, и Волк повёл рукой, выбирая где гуще всего.

— По тем кто с баграми! — Он бросил руку вниз. — Бей!

Два десятка болтов ушли.

По толпе у борта будто провели невидимой косой. Передние, что упирались в брандер, повалились друг на друга — кого швырнуло в воду, кто осел на настил. Багры посыпались из рук, гремя по доскам.

— А-ха! — взвыл Брага. — Легли! Все легли, гляди!

— Заряжай! Не глазеть — заряжай!

Стрелки уперлись, вставив ноги в стремена. И тут же над бортом взвизгнуло — стрела с треском вошла в щит над головой Волка.

Проснулись.

С настила били уже десятка три луков. Гребца на второй лавке достало в предплечье — он взвыл и выпустил весло. Второй пригнулся вовремя, и ему сорвало шапку.

— Щиты! Головы! — Волк присел за планширь. — Щукарь, уводи!

— Вожжи перекинь! Табань правым! — Дед орал с кормы, не пригибаясь вовсе, будто стрелы были дождём. — Шверт подымай! Живо, сомы дохлые, живо!

«Навь» вильнула прочь от плотины, из-под стрел, разворачиваясь через нос. Лодья слушалась старика, будто вожжи были у неё в зубах. Она покатилась, легла на другой борт, и стрелы пошли сзади, вслед.

— Кру-угом пойдём! — Щукарь уже перекладывал потесь. — К рыжему дурню правим. Там тоже возятся!

Волк поглядел. У брандера Рыжего толпились с жердями — трое упёрлись, четвёртый бежал вдоль борта с багром. Дым над брандером стоял уже гуще.

Занимается. Медленно, сволочь, но занимается.

— К нему! Стрелки — правый борт! Готовьсь!

«Навь» описала дугу и пошла на второй заход. Ветер сам вкатывал её вдоль плотины, Щукарь только подправлял, и Волк мельком успел оценить, как дед работает.

— Двадцать пять саженей! Пятнадцать!

— Бей!

Второй залп смёл и этих. Четвёртый, что бежал с багром, добежать не успел — болт взял его в бок и снёс с настила в воду. На плотине заорали, и Волк увидел, как от края побежали назад, вглубь, бросая багры.

— Не любят! — ржал Брага. — Не любят болты, служилые!

— Тебе бы понравилось. Заряжай.

Третий заход шёл мимо лодьи Беса — там уже никто не толкался, потому что горело всерьёз, и от