Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

«…ворона-а-а!»

Рядом кто-то из ополченцев мелко закрестился.

— Смертники, — сказал Твердило сипло. — Воевода, это ж смертники. Они ж горелые идут, гляди — дымят!

Дымили. Теперь Путята видел, что над стругами вставал чёрный, жирный дым, и под дымом по палубам ползло рыжее. Четыре подожжённых струга с песней шли в глебовскую плотину, и на каждом стоял у правила живой человек и правил в самую гущу.

Стена молчала. Люди стояли у зубцов и молчали, потому что на такое молиться и то не сразу сообразишь.

Первый струг вошёл в середину плотины. Сухой, страшный треск долетел до стены через вздох, как кость об колено. За ним второй ударил левее. Третий воткнулся в правое крыло. Четвёртый дошёл до края, где плоты, и ткнулся там. Фигуры посыпались в воду за миг до ударов — Путята видел, как они прыгали, и поймал себя на том, что шепчет: доплыви. Доплыви, кто б ты ни был.

— Горит! — заорал Гюрята. — Горит, дядька Путята-а!

— Не горит, — сказал Путята сквозь зубы.

Он видел то, чего парню было не понять. Струги дымили — но не горели. Смола на холодной воде бралась лениво, коптила, и огонь полз по чужим палубам еле-еле. А на плотине уже опомнились. По настилу к воткнувшимся стругам бежали люди с баграми, с жердями, и передние уже упирались в дымящие борта, отжимая. Путята цену вздоху знал: сейчас оттолкнут. Выпихнут костры на стрежень, обрубят, где зацепилось, и сгорит вся эта отчаянная затея посреди реки, никого не подпалив.

— Оттолкнут, — простонал Твердило рядом. — Ой, оттолкнут же, суки, ну что ж вы…

— Стрелой достанешь? — быстро спросил Гюрята. — По тем, с баграми⁈

— Триста саженей, дурень. Плюнь ещё туда.

Стена смотрела, вцепившись в камень. Несколько сотен людей, которым оставалось жить до полудня, смотрели, как чужие смертники проигрывают их последнюю надежду, и не могли помочь ничем.

И тут из-за мыса вылетел пятый.

Путята увидел его — и на вздох забыл про плотину. Такого корабля он не видал никогда. Ни здесь, ни в молодости на полудне. Длинный, хищный, под тремя парусами разом, и шёл он вдвое быстрей любого струга. Кренясь, разрезая воду так, что глаз отказывался верить. Корабль нёсся вдоль плотины, к воткнувшимся кострам, прямо под стрелы, и у бортов его в два ряда стояли люди.

— Это что за навь… — выдохнул кто-то за спиной.

А с корабля ударили.

Путята узнал звук самострелов, только их было много, и били они залпом по тем, что с баграми. Людей у дымящих бортов будто смахнуло ладонью. Передние повалились, багры посыпались, а корабль уже катился дальше, разворачивался — немыслимо круто, против всякого разумения — и заходил вдоль плотины сызнова.

— Бьют! — Стена взорвалась. — Бьют их, братцы-ы! А-а-а, дави, дави-и!

Орали все. Гюрята прыгал у зубца и молотил кулаком по камню. Твердило ревел что-то нечленораздельное. Даже раненые под навесом поднимались на локтях и хрипло спрашивали, что там, что там. А Путята стоял, вцепившись в зубец, и смотрел, как неведомый корабль о трёх парусах кружит под стрелами, не подпуская глебовских к баграм, выгадывая своим кострам время. И как из чёрной воды у его борта тянут баграми тех самых смертников.

Работа была злая, точная, слаженная. Так не воюет ополчение. Так не воюет и дружина. Путята такой работы не видел и не знал никого на реке, кто б так умел.

Кто вы? Откуда вы взялись, такие?

И тут смола дошла.

Она взялась на всех четырёх стругах, будто по слову, — и четыре чадящих дымных столба в один удар сердца встали четырьмя столбами огня. Рёв прокатился по воде до самой стены. Пламя прыгнуло на плотину, побежало по канатам, по настилу, вскинулось на ближний парус — и парус вспыхнул весь, осветив реку от берега до берега.

Стена ахнула и замолчала.

Горела вся середина плотины, горело правое крыло, горело у плотов, и огонь шёл по глебовскому мосту вширь. В его свете было видно мечущихся по настилу людей, лопающиеся канаты, первый оторвавшийся струг, который потащило течением, — и хищный трёхпарусный корабль, что отваливал прочь от пожара, разворачиваясь поперёк реки.

Отваливал — и открывал воду. А на воде, ниже, стоял второй.

Второй корабль стоял на тёмной воде, ниже пожара, и не двигался.

Путята разглядывал его сквозь дрожащее зарево. Этот был грузный, широкий, приземистый, как кулачный боец против плясуна, — и он не спешил. Он стоял бортом к горящей плотине и к мысу с лагерем, стоял так, будто всё, что творилось на реке, делалось по его расписанию. На носу и на корме его горбились два тёмных возвышения.

— А этот чего ждёт? — спросил Гюрята шёпотом. — Дядька Путята, чего он стоит-то?

Путята не ответил, потому что ответа не знал. Он читал войну, как поп Псалтырь, а тут стоял и не понимал, что видит. И от этого непонимания по хребту тянуло холодом — раньше всякой беды, наперёд.

С воды, сквозь рёв пожара, долетел крик. Одно слово Путята разобрал ясно, потому что оно было короткое:

— … БЕЙ!!!

Носовой горб полыхнул огнём.

Гром ударил по ушам, и камень под сапогами дрогнул. Гюрята сел, где стоял. По всему боевому ходу люди валились за зубцы, кто-то покатился по камню, закрывая голову. Путята устоял и потому увидел всё.

Что-то тёмное мелькнуло над водой ниже птичьего лёта и вошло в штабель плотов у самой кромки. Штабель лопнул. Верхние плоты подбросило целиком, нижние брызнули ломаным бревном, вязанки лестниц разметало по берегу, как солому с вил. Само ядро скакнуло от удара, лопнуло о накат — и от него веером пошло каменное крошево. Лесных, что стояли у штабеля, положило полукругом, как траву под косой.

— Свят-свят-свят… — Твердило крестился не тем перстом. — Перун… Перуны бьют…

— Встань, — сказал Путята. — Перун за нас отродясь не бился. Это люди.

— Каменюка! — Гюрята уже висел на зубце с горящими глазами. — Дядька Путята, я видал! Каменюка летела и лопнула! Как горшок об печку лопнула!

Кормовой горб полыхнул следом — корабль ещё и договорить не дал.

От горящей плотины как раз отгребал первый спасшийся струг — успели обрубиться, вырвались из огня и шли к дальнему берегу, молотя вёслами вразнобой. Ядро взяло его в корму. Правило разнесло в щепу, струг рыскнул, черпнул бортом и закрутился.

— Не выпускают, — тихо сказал Твердило. — Гляди, воевода. С огня — и то не выпускают.

По стене поднимались головы. Ополченцы лезли к бойницам, толкаясь, раненые