Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

— Хвощ. Ближний струг. — Я повёл потесью на полпальца. — За посад.

— За поса-ад… БЕЙ!

Гром. Ядро ударило струг в борт у самой воды и лопнуло — доски внутрь, крошево по гребцам, и струг осел, черпая дырой на ходу. Течение поволокло его боком.

— ЕСТЬ! — грохнула палуба. — Первому — есть! Принимай, река-а!

— Банник! — Хвощ уже орал через плечо. — Картуз! Живей, родные, — очередь стоит!

— Кутырь! Второй твой! За полон!

— За поло-он!.. БЕЙ!

Столб встал у борта второго щита. Их окатило, качнуло — вскользь прошло.

— У-у, зараза! — Палуба охнула. — Ушёл! Ушёл, гад скользкий!

— Не скули — заряжай! — Кутырь сам хватил кулаком по колоде. — С реки не уйдёт!

— Ор-рудие готовьсь!

Такт пошёл. Гром — команды — банник — гром. Носовое, кормовое, внахлёст, без единого сбоя, и между громами палуба жила. Луня рубил счёт саженей, гребцы под вёслами рычали в лад гребку, Бес у ларя провожал каждое ядро злым присвистом. Куча гребла против ветра, теряя корабли — щиты, а мы сползали рядом малым ходом, и ветер, что бил им в лоб, нам ложился в корму. Они рвали жилы — мы шли вполсилы.

Хоть до вечера так, соколики. Только вы до вечера не сможете.

Из дыма выползла широкая лодья под кабаньим прапором. Борта в наростах из щитов в два ряда, вёсел целый лес и весь этот профиль вплывал в мой сектор, как сом в вершу.

Палуба увидела прапор — и взревела:

— Кабан! Кабан пошё-ол!

— Хвощ! Твой! В скулу ему — за межу! За порубежье, что продал!

— За межу-у, толстый!.. Стой, милая… БЕЙ!

Ядро вошло кабану в правый борт у воды. Крошево хлестнуло по лавкам, через воду донёсся вой, передняя гребь встала — живые шарахались с посечённых мест, дыра черпала. Лодья осела носом, сбавила ход, но шла. С палубы огрызнулись луками. Стрелы застучали по щитам. Кто-то охнул.

— Держит! — Хвощ аж привстал. — Ах ты боров толстокожий!

— По кускам его! Кутырь — в корму!

— Веду-у!.. БЕЙ!

Гром. Корма кабана брызнула — правило в щепу вместе с теми, кто при нём стоял. Лодья ослепла, её повело, течение взяло битый корпус и поставило поперёк потока. Кабан закрутился боком, а бегущая куча лодей обтекала его, даже не глядя.

— ГОТОВ! — Палуба плясала. — Крутится! Приплыл, толстый, приплы-ыл!

— Кланяйся теперь! Кланяйся, порубежник!

— Не готов — стоит, — оборвал я. — После доберём. По куче — работаем!

А вдоль правой кромки, по мелкому, рвали двое. Струг — и за его кормой узкая ходкая лодья под красной птицей. Глеб бежал. Покуда кабан собирал ядра, птица выжала по самому краю и гребцы её рвали воду так, что пена летела выше борта.

Я вёл его от самого прогала и ждал когда он поверит, что проскочил.

— Красный уходит! — Клещ тыкал рукой. — Кормчий! Гнус не удержит!

— Гнусу он не по зубам. И не надо.

Гнусов струг огрызнулся и отвалил с дороги. Глебова лодья вылетела на разгон, и с её кормы уже видели чистую воду. Реку. Волю. Жизнь.

А на чистой воде стояла «Навь».

Я поймал вздох, когда её увидели с Глебовой лодьи. Гребь сбилась, лодья рыскнула — справа мель, слева я, позади свалка. А «Навь» уже брала ветер всеми тремя парусами.

Ветер, что бил беглецам в лоб, Волку ложился в спину.

— Попалась птичка! — взвыл Бес.

Палуба грохнула хохотом и тут же осеклась о мой голос:

— Рано ржать — двое больших на воде! Хвощ, Кутырь — разбираем по одному!

Я повёл потесью, и «Разящий» покатился за уходящей кучей.

— Работаем, братцы. За слёзы Устья — до последнего борта работаем.

Второй струг — щит Кутырь достал со следующего такта — ядро легло стругу в корму, и его завертело на месте. Третий сдался сам. Вёсла опустились в воду, струг поплыл по течению, как бревно. Люди с него глядели на нас молча, даже не пригибаясь.

— Этот всё, — сказал Хвощ. — Отвоевался. Добивать, Кормчий?

— Побереги. Больших держи.

Два больших шли последними, и мы принялись разбирать их на ходу.

Хвощ положил ядро переднему в скулу. Доски лопнули у самой воды, крошево прошло по носовым лавкам, и передние гребцы повалились со своих мест. В пролом пошла вода. Лодья начала оседать носом и валиться на битый борт. Там метались, затыкали дыру чем попало.

Кутырь достал второго посередине борта. Крошево посекло две лавки. Соседние вёсла сбились и стукнулись лопастями. Весь борт потерял лад. Лодью развернуло боком, и она поползла юзом, теряя ход.

Они всё равно гребли. Кренясь, воя, вычерпываясь шеломами, но гребли, потому что позади был я, а впереди ещё оставалась вода.

А потом кончилась и вода.

«Навь» шла наперерез Глебовой лодье, а они заложили отчаянную дугу и на один вздох мне показалось, что дуга выйдет.

Не вышла.

«Навь» срезала ей дорогу и прошла борт к борту. С её палубы посыпались горшки и полетели болты. Пошли вспышки — одна, вторая, третья вдоль всей чужой палубы, — и над лодьёй встал дым. Гребцы бросили вёсла и полезли от бортов к середине, давя друг друга. «Навь» развернулась за её кормой, но второй заход не понадобился. Дальше пошли крючья и через борт с рёвом посыпались наши.

Моя палуба стояла, забыв про заряды.

— Всё, — тихо сказал Клещ. — Взяли птичку.

Красный прапор дёрнулся и пополз с мачты.

И река это увидела.

Передняя большая лодья накренилась совсем. Гребцы побросали весла и лодью потащило на мель.

— Сдаются! — выдохнул Луня. — Кормчий, вёсла кажут!

Второй продержался дольше. Там орали, гнали людей на лавки, но гребь упиралась и ни в какую не желала садиться за вёсла. Я не стрелял. Ждал. На третий раз никто не крикнул — вёсла встали и поднялись к небу.

На реку легла тишина.

У плотины догорал пожар, под дальней стеной выла орда. И всё же после громов это была тишина. В ней стало слышно, как у нас на палубе кто-то длинно, со всхлипом выдохнул.

Я оглядел своих.

Хвощ сидел на колоде, обняв тёплый ствол, и гладил его, как коня после скачки. Кутырь пил из ковша. Зубы стучали о край. Луня глядел в свою бересту и не мог сосчитать собственные палочки. Прон, Кувалда и Окунь стояли чёрные, как черти из бани, и лица у них были пустые и светлые разом.

— Ну что, артиллеристы, — сказал я. — Отработали.

Палуба загудела, по-мужицки. Этот