Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

На гостя.

Месяц назад в этой горнице сидел другой человек. Голодный, дерзкий, с глазами, которые бросали вызов всем. Тот человек торговался, хотел грамоту и двор. Тот был наёмник — опасный, да, но понятный, как понятен волкодав. Этот сидел иначе. Спина прямая, руки на столе спокойные, глаза никуда не бегали — они смотрели в лицо тому, с кем он говорил, и не отпускали. Он теперь распоряжался в горнице — и даже не замечал этого.

За месяц человек так не меняется. Значит, он такой и был. Просто показывал другое.

— Стало быть, — медленно сказал сонный, — ты пришёл нас пугать следующим.

— Я пришёл, чтобы следующего не было. — Кормчий взял ещё крошку и положил ниже Устья, у самого края дуги, в стороне, где на реке ничего не стояло. — Вот тут — Хлынов.

— Что? — сказал румяный.

— Хлынов. Мой город.

Стало тихо во второй раз за вечер, и на этот раз Путята сам перестал дышать.

— Какой город? — Гордята подался вперёд всем сухим телом. — Ты о чём? Ты с ватагой из проток пришёл, с двумя десятками!..

— Месяц назад — с двумя десятками. — Кормчий не повысил голоса. — Нынче в Хлынове четыре сотни душ. Кузня. Поля засеяны. Бабы, дети, старики, мастера. Я оттуда пришёл — и туда вернусь, потому что там моё хозяйство. И я не хочу плавать к себе и за каждый чих мыт платить.

Путята смотрел, как это доходит до стариков.

Гордята дошёл первым и взгляд его тут же изменился. Наёмник с двадцатью ножами и хозяин с четырьмя сотнями душ — это два разных разговора, и второй разговор он вести не готовился. Румяный поставил наконец братину, будто она стала тяжелей. Молчун чуть повернул голову от свечи.

А сонный улёгся глубже в кресло и сложил руки на животе. Глаза его под веками стали совсем узкими.

— Город, — сказал он. — Ниже нас по реке. О котором мы не знали ничего.

— Вы и о Глебе не знали ничего, пока он вам посад не спалил.

— Это верно. — Сонный помолчал. — Это верно, Кормчий. Ну что ж. Значит, говоришь, дыра. Значит, в дыру кто-то сядет. — Веки поднялись. — И ты, стало быть, предлагаешь, чтоб в неё сел ты.

— Я предлагаю, — сказал Кормчий, — чтобы дыры не было вовсе.

И положил обе ладони на стол — по обе стороны от крошечной реки, от Вологи до волоков.

Путята у двери почувствовал, как по хребту, от шеи вниз, прошёл знакомый холод прямо как на стене. Тогда он не знал, чей это гром. Теперь знал — и стало не легче.

— Тогда сказывай, как, — сказал сонный. — Чтобы дыры не было.

Кормчий убрал ладони со стола.

— Я предлагаю три вещи, и все три простые. Первая — гридь. У меня на воде стоят две сотни присяжных людей, Глебовы и Куньи вперемешку. Они дали роту и остались при своём железе. Я не собираюсь их резать или распускать по домам, чтобы они разбрелись по реке лиховать. Я их посажу на пустые места. Крутец стоит пустой — посажу гридь на Крутец. Вепрева земля осталась без хозяина — посажу туда. На Куньей речке князя больше нет — посажу и там. На каждой заставе будет мой человек, и каждый гарнизон будет под моей ротой. Мыт они брать не станут. Они станут глядеть реку, чтобы больше ни один шакал на неё не сел.

— Ишь ты, — не удержался Гордята. — Три княжества одним махом прибрал. Скромный какой.

— Княжества? Это ты три деревни, да городец малый княжеством обозвал? — Кормчий хмыкнул. — Я князем себя не ставлю.

Путята слушал от двери, и в нём поднималось чувство, которого он нынче в себе не ждал. Он был с Кормчим согласен полностью. Именно так он бы и поступил сам, будь у него такая гридь. Лучше всего присяжных не резать, а посадить сторожами на чужие пустые гнёзда. Дать людям дело и держать их ротой. Это было умно и дёшево. И это было страшно, потому что через месяц вся река от Устья до волоков будет глядеть на мир глазами одного человека.

— Вторая вещь — флот. — Кормчий говорил спокойно и деловито. — Призовые лодьи я забираю себе, битые починим. Этого мало, надо новые строить. Такие, как я скажу. И строить их будете вы. На ваши же деньги. Корабли эти будут мои.

— Постой-постой. — Румяный заулыбался, но улыбка вышла нехорошая. — Лес наш, серебро тоже, а корабли твои? Как же так считается, гость дорогой? На каком торгу такой счёт ведут?

— На таком, где один платит серебром, а другой на этих кораблях кладёт людей. — Кормчий поглядел на него без улыбки. — Ты сам на ту лодью встанешь, боярин? Под стрелы, на сцепку? Нет? Тогда флот того, кто на нём умирает. Так испокон считалось, и не мной заведено. А за своё серебро вы получите третью вещь.

— Какую же?

— Реку без мыта.

Вот тут они подались вперёд все разом. Даже молчун.

— От Вологи до самых волоков, — сказал Кормчий. — Устьевский купец идёт вниз и не платит никому. Идёт вверх и опять не платит. Глотку я хочу убрать. Крутец мой будет. На всей дуге не останется ни одного места, где с устьевского человека возьмут хоть резану.

— А с чужого? — быстро спросил сонный.

— С чужого возьмут. Мыт на реке останется, только брать его будут с чужих. Пойдёт новгородский купец, низовой, или южный, и все они заплатят, но один раз, а не на каждой заставе. — Он помолчал. — Вот в этом и вся разница между мной и Глебом, коли кто её ищет. Он брал со своих. Я беру с чужих, а своим даю дорогу.

Стало слышно, как трещит свеча.

Путята стоял и думал, что сейчас старики должны бы обрадоваться. Река без мыта была мечтой всякого торгового человека, за неё тут сто лет судились, платили и резались. Им поднесли её на блюде, а они не радовались. Гордята сидел, желчно поджав рот. Румяный крутил в руках братину. Сонный глядел из-под век. И воевода понял, чего они не могут проглотить.

Не цену. Цена была сходная. Они не могли проглотить, что реку от Вологи до волоков теперь будет держать один человек. Вчера её держали трое врагов, и это было привычно, потому что с врагами торгуются. А завтра её будет держать сосед, у которого гром.

— Гладко стелешь, — проскрипел Гордята. — А я тебе скажу, что слышу. Я слышу,