Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

не отказываясь, кланялся в ответ, а через десяток шагов, когда бабы отставали, скармливал добро мальчишкам. Наклонится, будто плащ поправить, и калач уходит в конопатые руки. Думал, никто не видит. Все видели.

Путята шагал рядом и скупо, по-воеводски рассказывал как осада началась, но его прорывало:

— … на третью ночь думали — всё, полезут. Лестницы-то мы со стены считали. Народ на стене трое суток, спали там же, у зубцов. Бабы еду носили наверх, всем миром стрелы собирали по дворам, какие через стену перелетали, — несут охапками, как хворост… — Он покрутил головой. — Я, Кормчий, много лет воюю. Такого города я не видал. Никто не заскулил. Ждали смерти — и никто.

— Потому и стоит город, — сказал я. — Такой город и надо было спасать.

— КОРМЧИЙ!!!

Вопль перекрыл улицу. Из переулка, распихивая народ животом, летел человек — полы кафтана вразлёт, борода вперёд, руки уже распахнуты за пять шагов.

Радко.

— Живой! Клянусь всеми святыми — живой! — Он сгрёб меня, стиснул, отстранил, оглядел и стиснул ещё раз. — А мне говорят: корабль с чёрным полотном, гром с воды! Я говорю: это ОН! Кто ж ещё, говорю, люди добрые, кто ещё громом воюет⁈ Я знал! Я месяц всем говорил — вернётся! Вот этими устами говорил!

— Здорово, Радко.

— «Здорово»! Он мне — «здорово»! — Радко всплеснул руками к небу, призывая его в свидетели. — Ты погляди на меня! Нет, ты погляди! — Он крутнулся на месте, демонстрируя кафтан. — Сукно! Заморское! А почему? А потому что торговля идёт! Я ж развернулся, Кормчий, я ж с твоего серебра та-ак развернулся — струг покупаю! Почти! Половину струга уже точно покупаю! И новостей у меня — во! — Он полоснул себя ребром ладони по горлу. — По самое вот это! Ты не представляешь, что тут делалось, какие люди что шептали, я всё…

— Погоди. — Я придержал его за плечо, и он заглох на полуслове, понятливо стрельнув глазами по сторонам. — Всё расскажешь. Обязательно послушаю. Ты где живёшь теперь?

— На Гончарном! Третий двор от угла, с синими воротами — любого спроси, где Радко-торговый, всякий покажет!

— Приду попозже. Жди.

— Жду! Пирогов велю!.. — Он попятился, кланяясь, сияя, и уже из толпы донеслось его громовое: — А я говорил! Я всем говорил — вернётся!..

— Хороший человек, — сказал Бес с набитым ртом. — Громкий только.

— Громкий — это снаружи. Внутри он тихий и всё помнит.

Гончарный, значит. Третий двор с синими воротами. Вечером и потолкуем, что тут шептали и кто.

* * *

Горница была та самая.

Тот же длинный стол тёмного дуба, те же свечи, тот же дух воска, мёда и старости. И те же четверо — будто с нашего последнего разговора и не вставали. Сухой Гордята усмехнулся, оглядывая меня. Румяный — заулыбался с порога, как родному. Молчун подвинулся ближе и кивнул, что для него было вниманием необыкновенным. И посередине сонный, разглядывающий меня во все глаза.

Им уже доложили всё. Про плотину, полон и про Глеба в железе — про каждую мою пушку доложили, покуда мы шли от порта. И за полуприкрытыми веками меня встречала не радость. Радость у них была — куда ж без неё, город-то цел. А встречала меня опаска, потому что месяц назад они наняли голодного наёмника с дерзким языком, а в горницу вошёл человек, у которого флот, войско, полон и пленный князь. И каждый из четверых сейчас считал во что им это обойдётся.

Путята встал у двери.

— Садись, Кормчий. — Сонный повёл рукой на лавку против себя. — В ногах правды нет, а разговор будет долгий.

Я сел.

— Мёду гостю! — Румяный потянулся к братине. — С боя-то! Ох и погремел ты, гость дорогой, — у меня стёкла венецейские в божнице ходуном!..

— Погремел, — согласился сонный, не дав ему разлиться. — Месяц назад, Кормчий, был у нас уговор: ты нам — снести заставы и расчистить реку, мы тебе — люди, железо, зелье, хлеб. Мы своё исполнили, не поскупились. Ты… — он неспешно повёл рукой на окно, — ты, вижу, тоже. Сверх всякой меры исполнил. Столько сверх, что мы тут сидим и гадаем: какой же счёт ты нам нынче выставишь. Так что не томи. Излагай.

Я оглядел их и сказал:

— Счёт у меня к вам есть. Только совсем не тот, о каком вы думаете.

И в горнице стало очень тихо.

Глава 22

Тишина в горнице бывает разная, и Путята за долгую жизнь научился их различать.

Бывает тишина после приказа — она короткая и деловая. Бывает тишина над мёртвым. А эта была третья: когда в комнате сидят люди, которые привыкли всё считать наперёд, и вдруг у них сбился счёт. Гордята так и остался с полуоткрытым ртом. Румяный держал братину на весу и забыл поставить. Молчун у свечи не шевельнулся, но тень его на стене будто подобралась.

Один сонный дышал ровно.

— Не тот, — повторил он. — Ну, коли не тот — сказывай, какой.

Кормчий не ответил сразу. Он поглядел на стол, на котором стояли только братина да свечи, — потом протянул руку и снял с рушника хлеб, что принесли гостю. Разломил. Крошки посыпались на дуб. И он стал раскладывать их пальцем по столу — не спеша, ровной дугой, от края к краю.

Путята понял не сразу. Потом понял.

Наймит раскладывал карту реки.

— Вот Волога. — Кормчий положил ладонь ребром вдоль ближнего края. — Вот от неё пошла Молгва, дугой, до самых волоков. — Палец прошёл по крошкам снизу вверх. — Тут, на середине, Глотка, где князья вологовские сидят с мытом, стригут всё, что идёт снизу. Тут вы. Тут выше Крутец, Глебов. А тут, на волоках, Изяслав, который стрижёт всё, что идёт сверху. — Он поднял глаза. — Вы между ними. Платите обоим — и зовёте это волей.

Гордята побагровел.

— Ты нас учить пришёл, где мы живём⁈

— Нет. Я пришёл сказать, чего вы не видите отсюда. — Кормчий постучал пальцем по крошке, что была Крутцом. — Глеба больше нет. Вы думаете, это хорошо, а на самом деле пустое место. На реке пустых мест не бывает. Место князя пустым не стоит и месяца — в него садится следующий. И садится всегда хуже прежнего, потому что крупные берут мыт, а мелкие берут всё. Глеб у рыбаков неводы отнимал. Последнюю рыбу отнимал. Следующий будет отнимать вообще всё.

Он сказал это без нажима, будто читал по писаному, и вот от этого спокойствия Путяте стало неуютно. Он стоял у двери, положив ладонь на рукоять — так,