Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

как ты в князья метишь. Гридь тебе, флот тебе, часть мыта тебе, заставы тебе. Мы князей за воротами держим, вече собираем, а ты его нам в дверь заводишь и только зовёшь по-другому!

Кормчий поглядел на него спокойно. Гордята взгляд выдержал, но Путята видел, как побелели у старика пальцы от напряжения.

— Мне ваш город не нужен, боярин, — сказал Кормчий тихо. — Ни вече ваше, ни посадник, ни ворота. Правьте городом сами. Мне нужна река, чтобы доплыть до своего дома. И чтобы рыбак на плёсе ловил рыбу, а не глядел, кто у него нынче придёт невод отбирать. Вот моё княжество, если хотите так звать. От берега до берега, вся вода. Зовите князем или как угодно. Река от названия другой не станет.

— А коли мы скажем нет? — Румяный всё крутил братину.

— Тогда я пойду домой, в Хлынов. Глотку я уберу и без вас, потому что мне мимо неё ходить. А вы останетесь здесь, между Изяславом и следующим Глебом, и будете ждать, кто из них придёт первым. — Кормчий пожал плечами. — Я вас не тороплю, но вы своими глазами видели, что может случиться.

Путята закрыл глаза на один вздох.

Он служил этим четверым много лет. Он знал про каждого, с чего тот кормится, кому должен и чего боится. Самое главное было то, что с ними никто и никогда так не говорил в этой горнице. Наймит не просил, не угрожал и не торговался. Им просто раскладывали, как есть, и ждали, когда до них дойдёт.

А до них доходило. Медленно, но доходило.

— Ну хорошо, — сказал вдруг сонный. — Хорошо, Кормчий. Глотку, говоришь, уберёшь. — Веки поднялись. — А Изяслав?

— Изяслав, — повторил Кормчий и потянулся к братине сам, не дожидаясь румяного. Отпил, поставил. — Изяслав сидит на волоке с пятью сотнями гриди. Флот у него, слыхал, недавно сгорел — кто и как, вам виднее, вы ближе. Всё так?

— Всё так, — сказал сонный. — И?

— И у него пока нет флота. Стало быть, на реке его нет. С ним потом решим.

— Потом! — Гордята хлопнул ладонью по столу так, что крошечная река подпрыгнула. — Ты слышишь себя, Кормчий? Потом! А коли это «потом» придёт берегом? Пять сотен! Пять сотен гриди в броне — ты их громом своим с воды достанешь, когда они лесом обойдут и под стеной встанут?

— Надо будет — достану, — рыкнул вдруг Кормчий и уставился на желчного. — Только они не встанут.

— Это почему ж?

— Воевода, — сказал Кормчий, не оборачиваясь, — сколько от волоков до Устья берегом, с обозом?

Путята ответил, как отвечал бы на смотре:

— Недели три. Лесами, через два брода, без дороги. Обоз растянется на версту. И реку им переходить дважды.

— Вот. — Кормчий повернулся к Гордяте. — Три недели, боярин. Три недели пять сотен человек ползут лесом, жгут костры, рубят гати, и каждый рыбак от волока до сюда видит, куда они ползут. А я к их броду приду за день до них и буду ждать. — Он развёл руками. — Изяслав не дурак. Он на волоке сидит, потому что умеет считать. Он не пойдёт, пока не увидит, куда ветер дует. Ну так дадим ему поглядеть.

— А коли ветер ему понравится? — Румяный склонил голову набок, и голос у него стал сладкий. — Коли он, скажем, с Глоткой сговорится? Он ведь с ними в союзе, Кормчий, если ты не знал. Сверху он, снизу они, вот и вся наша воля.

— Знаю. Потому Глотку и убираю первой. — Кормчий усмехнулся углом рта. — Без Глотки Изяслав один. Один на волоке, без флота, с рекой, которая ему не подчиняется. Пусть сидит. Он там законный князь, с ним хоть говорить можно, а не то что с Глебом. Может, и сговоримся — купцов-то он мне сверху пропускать будет, ему это тоже деньги.

— Смотри, какой добрый, — процедил Гордята. — Глеба в железо, Вепря в землю, а Изяславу — сговоримся. Ты не боишься его, Кормчий?

— Пятьсот человек гриди — сила. Да только у меня парни не хуже. Потому я не боюсь, я работаю.

Путята слушал и считал за него. Считал как воевода — и выходило верно. Изяслав без лодей к Устью не подойдёт: берегом далеко, бродами — засада, а флот ему строить долго. Изяслав будет сидеть на своём волоке и смотреть, кого на реке слушают. Если Глотка падёт — он поймёт, что ветер сменился. Он умный.

Всё правильно. Всё так, как надо.

— А гром? — спросил вдруг сонный.

Все обернулись к нему. Он не шевельнулся — лежал в кресле, руки на животе.

— Гром твой, Кормчий. Что за вещь? Откроешь нам, за наше серебро?

— Нет.

Кормчий даже не подумал над ответом.

— Вот как, — сказал сонный. — Ну что ж. Твоё, стало быть.

— Моё.

Путята почувствовал, как холод, что сидел у него между лопатками, пошёл ниже. Вот оно. Вот это и было главное. Сила без имени. Старики покупали за своё серебро оружие, которое им никогда не покажут, и это оружие уже стояло на их реке, под их стеной, и смотрело на их мыс двумя горбами.

— Тогда последнее, — сказал сонный, и голос его стал тихим. — Ты хороший хозяин, Кормчий. Я это вижу. Река тебе нужна для дела, а не для грабежа, это я тоже вижу. А теперь скажи мне, старому, — и он открыл глаза совсем, и глаза были ясные и злые, — когда ты сядешь на всю реку от Вологи до волоков, и гридь твоя будет стоять на всех заставах, и гром твой — на всех лодьях… кто тебя остановит ежели ты станешь Глебом?

Стало тихо. Гордята замер. Румяный перестал крутить братину.

Кормчий поглядел на сонного. Потом на стол, на крошечную реку от края до края. И заговорил.

— Ты спрашиваешь, кто меня остановит. Никто. — Он сказал это буднично. — Не пробуйте, старики. Попробуете посадить меня на цепь — я вас снесу вместе с вашей властью, и город ваш это переживёт, а вы нет. Это не угроза. Угрожать я бы с реки стал, а не за вашим столом.

Гордята вскинулся, открыл рот — и Кормчий поднял ладонь, и Гордята почему-то замолчал.

— А теперь я скажу, почему я не стану Глебом. — Кормчий убрал ладонь. — У меня в Хлынове четыре сотни душ. Они сеют, ловят рыбу, ставят дома, рожают детей. Им нужна река, по которой можно дойти сюда с товаром и вернуться с другим товаром, и чтоб их по дороге никто не тронул. Мне не нужна ваша власть, боярин. Мне нужен