Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

— Щукарь так лается, — пояснил он тяжело. — На тех, кто Орде дань носит. Ссучившиеся, говорит. Своих продают, чтоб самим на печи сидеть. — Он сжал весло, и весло скрипнуло. — Князь, стало быть, долю берёт. С головы.

— С каждой, — сказал я. — А теперь считайте сами, зачем мы ночью на воде. Пушки наши доделают еще две. Корабль переделаем под них. Только одного нам для похода нехватает.

— Серебра, — выдохнул Клещ.

— Серебра. Флот снарядить, припас закупить — война его жрёт, как Бугай кашу. А оно лежит под мельничным колесом и полтора месяца ждёт своего часа. Вот час и пришёл.

Клещ поглядел в черноту, где стояла мельница. И считалка в его глазах сошлась.

— Лобаново серебро… — проговорил он медленно. — Стало быть, Лобановым серебром мы пойдём громить торг, где его дружки-князья наших продают?

— В самое рыло, — сказал Бес.

— ГРЕБИ! — взревел Клещ так, что с камыша сорвались утки. — Чего сидим⁈ Бугай, наваливай! Там наше лежит, заждалось!

И лодки рванули — я едва не сел на дно.

Один Волк не грёб. Он сидел, откинувшись, и глядел на меня через воду, и на лице его медленно проступала довольная волчья ухмылка. Этот понял раньше всех и дальше всех. Про то, что после такого дела на всей Вологе не останется никого, кто не знал бы, чей теперь на реке гром.

— Дело, — сказал Волк. — Вот это, Кормчий, дело.

Мельница выросла из темноты чёрным горбом, колесо торчало из воды гнилыми рёбрами. Лодки свели борт к борту над омутом, и я опустил ладонь в воду.

Дар развернул дно. Яма на четыре сажени, бурелом, и в щелях завала — три угловатых тени, чуть затянутые илом. Первый у топляка. Второй под козырьком из брёвен. Третий у сваи. Лежат. Дождались.

— На месте, — сказал я. — Бес, Рыжий — раздевайтесь, парой пойдёте. Верёвки при сундуках, мы их следом топили. Ныряете, подаёте конец наверх — я веду. Остальное — тренога да спины. Волк, жердьё у колеса видишь? Вяжем.

Бес стянул рубаху и поёжился над чёрной водой.

— Глубоко?

— Четыре сажени. Хватит дыхания, если языком там не молоть.

— Когда это я под водой… — Он не договорил, потому что Рыжий молча ухнул за борт первым, окатив его с головы до пят. — Ах ты ж рыжая душа!..

И ушёл следом.

Работали долго. Двое шли вниз по моей ладони и выныривали с верёвкой в зубах, как псы с уткой. Тренога скрипела, верёвка резала ладони, Бугай тянул так, что жердьё гнулось дугой. Первый сундук вышел из воды чёрный, в бородах ила, с него лило, как с утопленника, — и когда он лёг поперёк лодки, борта осели к самой воде.

— Здоров, — прошептал Клещ, трогая крышку. — Я уж забыл, какой он здоровый… А глянуть можно? Одним глазком. Для сердца, как Радко говорит.

— На дворе наглядишься.

Второй пришлось брать с боем — засосало в ил. Бес с Рыжим ныряли к нему на пару, обкапывая руками с двух сторон, — и после последнего вылезли оба такие, что их молча завернули в кожухи и сунули одну флягу на двоих.

— Т-третий сам д-доставай, — простучал Бес. — М-мы всё.

— Третий пусть лежит.

Клещ, крепивший груз, поднял голову.

— Как — лежит? Он же там!

— Там и полежит. — Я кивнул Ворону на вёсла. — Все яйца в одну лодку не кладут. Омут его полтора месяца стерёг — постережёт ещё. Понадобится — приплывём.

Волк поглядел на меня поверх сундука.

— Хозяйственный ты, Кормчий. Как моя покойная бабка. Та тоже кубышку в трёх местах держала.

— Умная была бабка.

— Умная. Деда пережила.

Пошли вверх вдоль камыша. Гнус на корме вполголоса уже рассказывал Ворону, какая на Холопьем торгу ярмарка и какие там ряды, — и выходило у него так, будто он там лавку держал.

К Третьякову двору подошли в серый час, когда ночь кончилась, а утро ещё не решилось. Сундуки затаскивали всем скопом, по одному, и молодой часовой у ворот глядел на это, открыв рот, пока Волк не посоветовал закрыть — ворона влетит.

Я зашёл во двор последним и постоял, слушая, как в подклете глухо стукнуло дерево о землю.

Сегодня — суд. Площадь, народ, Глеб перед городом, который он жёг. Потом пир, который Устье заслужило, как никто. А после пира — работа.

Река у меня теперь длинная, до самой Вологи. И серебра на неё хватит.

Глава 24

С утра Третьяков двор возился как у бани перед свадьбой.

— Да не так ты ремень цепляешь, дубина! Пряжка на левую сторону!

— А я говорю — на правую!

— На левую! Ты в строю пойдёшь или коров пасти⁈

Двор наряжался. Слово-то какое — а другого не подберу. Моя ватага, которая в походе спала в сапогах и жрала с ножа, нынче скреблась, чесалась, плелась и начищалась, как девка на выданье. Чёрные плащи с вечера отбиты и развешаны. Доспех надраен речным песком до тусклого злого блеска. Бес третий раз перевязывал оголовье — не так сидело. Гнус выпросил у соседки гребень и драл им волосы с таким лицом, будто пытали.

— Кормчий! — Клещ повернулся ко мне, разведя руки. На нём всё сидело вкривь. — Глянь, а? Ну не моё это. Я в железе как медведь в корыте.

— Зато медведь страшный, — утешил Бес. — Ты, главное, не чешись прилюдно.

— А чего они там не видали? Мы ж им плотину палили — не чесались…

— То война, дурья башка. А то — выход. — Лыко, уже собранный, разъяснял снисходительно: — На войне тебя боятся. На выходе — уважают. Разница.

— Какая?

— Боятся — это когда бегут. А уважают — когда сами дорогу дают.

Волк вышел из дома последним, и двор на вздох притих.

Вот кто умел носить чёрное. Плащ, доспех, перевязь — всё сидело на нём, как шкура на звере, и даже я поглядел дважды. Порода, ничего не скажешь. Боярская кость и в разбое кость.

— Ну? — Волк оглядел строй, поморщился на Клеща, поправил ему пряжку одним движением. — Идём князей хоронить. Не каждый день, между прочим. Соберитесь, смерды, — на вас город смотреть будет.

— А ты, гляжу, выспался ради такого, — не удержался Бес. — Румяный весь. Или свёклой щеки подводил?

— Я, в отличие от некоторых, ночью не нырял за… — Волк осёкся на полуслове, покосился на молодых у ворот, — … за раками.

— Знатные были раки, — вздохнул Клещ мечтательно. — Увесистые.

Шли через город строем, и город делал то самое, про что говорил Лыко: давал дорогу.

Народ тёк к площади