Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

— А ещё, народ устьевский! — Судимир поднял руку, пережидая рёв. — Ещё скажу вам то, чего не все ведают! Был в городе нашем человек — первым богачом слыл, первым купцом звался. Гордей Лобан!

Площадь ахнула.

— Так знайте ж на чьё серебро смуту в городе мутили, купцов честных стравливали, убийц во дворы подсылали⁈ Его серебром! А серебро — чьё? — Судимир развернулся и ткнул рукой в Глеба. — Его! Княжье! Лобан городу своему яму рыл за Глебовы куны, ждал, покуда вы, люди устьевские, сами ворота отворите! Не отворили! Так он вильцами стал отворять!

Вот теперь заревело так, что с крыш посыпались мальчишки.

Я стоял и смотрел, как это делается, — и, признаться, любовался. Судимир вёл вече, как хороший кормчий ведёт лодью. Лобана приплёл в самый нужный миг — теперь в народной голове смута, Глеб и вильцы сплелись в одну верёвку, и верёвка эта сама собой захлёстывалась на княжьей шее. Ай да посадник.

— Что скажешь, князь? — Судимир повернулся к столбу. — Дадено тебе слово. Говори перед народом.

Стало тихо — любопытство сильнее злобы.

Глеб медленно, впервые за всё утро, опустил взгляд с крыш на площадь. Обвёл её — скамьи, толпу, чёрный наш строй. На мне взгляд запнулся на полвздоха, ну а я усмехнулся ему прямо в рожу. Потом он усмехнулся — криво, по-волчьи, только волк из него так себе — и сказал негромко, но в тишине донеслось до краёв:

— Смердам — князя судить? — Он повёл плечом в железе. — Меня Бог ставил. Богу и снимать. А вы… — он снова поднял глаза поверх голов, — вы завтра сами друг друга пожрёте. Без меня.

— Услышали тебя, — сказал Судимир ровно. И повернулся к площади: — Каков приговор, народ устьевский⁈

Одним словом ответила площадь. Одним, в сотни глоток, и слово это ударило в стены и вернулось эхом:

— СМЕРТЬ!

Я поглядел через площадь — на крыльцо в тени навеса.

Сонный дед среди старух сидел, прикрыв веки, сложив руки на животе. Дремал себе. Только губы у него шевельнулись. Может, молитву прочёл, а может, посчитал что-то. С него станется.

Дальше всё сделалось быстро и буднично — и правильно, что буднично.

На помост поднялся палач — здоровенный мужик в холщовой рубахе, с лицом, которого не запомнишь. Глеба подвели к колоде. Он дёрнул плечом опустился на колени и лёг шеей на дерево, будто всю жизнь репетировал. Последняя княжья работа: красиво лечь.

Топор поднялся и упал.

Бабы заголосили по своим. Мужики крестились. Кто-то на задах крикнул было «слава» — но его не подхватили. Не то стояло у площади в горле.

Стража уносила с помоста то, что осталось от князя, а площадь не расходилась. Сотни людей стояли и молчали. Страх кончился — беда осталась. Посад в головешках, порт в углях, полгорода без крова. Казнь беду не лечит.

И тут Судимир Микулич показал, что хлеб свой ест не зря.

Он вышел на край помоста и голосом, от которого шарахнулись птицы, развернул день:

— Народ устьевский! Смерть мы видели — будет! Теперь о жизни говорить станем! — Он выждал, пока стихнет. — Вчера стоял наш город на краю. Ждали мы утра — и не чаяли дожить до полудня! Кто ж нас от того края отвёл⁈ — Рука его пошла в нашу сторону. — Вот они стоят! В час, когда все нас бросили, когда соседи отвернулись, — эти люди пришли с реки и встали за нас! Кланяюсь вам, гости дорогие, от всего города — в пояс!

И поклонился, коснувшись рукой помоста.

Площадь грохнула.

— КОРМ-ЧИЙ! КОРМ-ЧИЙ!

Рёв встал стеной. Шапки пошли в небо. Наш строй стоял чёрной скалой, и только Бес не выдержал — вскинул кулак, и площадь взревела вдвое сильнее. Судимир переждал, подняв обе руки:

— А посему oбъявляю, народ: нынче вечером — пир! Всем городом! Столы — на площади, бочки — от города, и пусть попробует кто нынче остаться голодным!.. — Он повернулся к нам. — Кормчий! Выйди к народу, не побрезгуй! Дай людям на тебя поглядеть — заслужили!

Вот теперь — пора.

— Клещ. Бугай. Несите.

Я пошёл к помосту один, через открывшийся в толпе проход, и рёв катился за мной, как вода за лодьёй. А позади, от нашего строя, уже двигалась ноша.

Сундук несли на двух жердях, вчетвером. Толпа раздавалась перед ношей сама, шире, чем надо, и шёпот побежал по рядам вперёд неё: несут… чего несут-то?.. да гляди, как гнутся!..

На помосте сундук опустили. Доски крякнули.

Я встал рядом, положил руку на чёрную крышку и оглядел площадь. Тихо стало так, что река за стеной была слышна.

— Спасибо на добром слове, посадник. Только кланяться нам рано. — Я говорил в полную грудь. — Город горел? Горел. Стало быть, городу строиться!

И откинул крышку.

Утреннее солнце легло в сундук и там заблестели гривны, слитки, монета — до краёв. Передние ряды увидели — и по площади прошёл вздох.

— Вот наша помощь — вам! Посад отстроить! Порт поднять, чтоб торг пошёл! Кому лес нужен, хлеб, двор новый — посадник отсюда выдаст, по спискам, при народе! — Я хлопнул по крышке. — Считай честно, Судимир Микулич. Город смотрит!

Судимир глядел на сундук с помоста, и лицо у него было — как у человека, которому разом взвалили на плечи мешок и приладили крылья.

— А дальше, — я поднял руку, и занявшийся было гул присел, — дальше дело нам предстоит большое. Какое — в свой час узнаете. Оттого и вкладываемся: город должен на ноги встать быстро. Крепкий город — крепкая река!

Через площадь, на крыльце в тени навеса, сонный разлепил веки.

У весовой избы стоял столбом Гордята. Румяный у рядов больше не смеялся.

Глядите, старики. Я предупреждал.

А потом площадь взорвалась так, что про стариков забыл и я.

— КОРМЧИЙ! КОРМ-ЧИ-ИЙ!!!

Дальше всё смешалось: рёв, шапки, стража Твердилы, сцепившая древки против напирающих поглядеть на серебро, Судимир, что-то кричащий мне и сквозь всё это, красный и сияющий, работая локтями, ко мне пробивался Радко, а за ним, не отставая, Грек.

— … а я говорил! — прорвалось наконец сквозь рёв. — Я говорил — интересное будет! А ты — «топором махнут, чего глядеть»!

— Это ты про топор говорил!

— Я⁈ Да я сердцем!..

Грек добрался первым. Встал, сухой и торжественный, оглядел меня, сундук, беснующуюся площадь. И сказал с глубочайшим стариковским удовлетворением:

— Ну, наймит. Теперь тебя в этом городе только святым не назовут.

Помолчал и добавил:

— И то потому, что рожа злодейская.

* * *

К вечеру площадь переменилась.

Столы