Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

За столом стало тихо. Бес перестал жевать.

— А князь? — спросил я.

— А что князь? Князь долю берёт! — Радко хлопнул ладонью. — С каждой проданной головы — мыт! Он с этого торга кормится, и Орде дань с этого платит, всё чин чином, всё по закону ихнему! Понял, какой закон? Наших продают — и это у них закон!

— Погоди орать. — Грек отставил кружку. Дед посерьёзнел, и стало видно, что разговор этот они с Радко уже говорили меж собой, и не раз. — Ты дело скажи. Про межень скажи.

— А! Да! — Радко вскинулся. — Самое главное! Торг у них — не круглый год. Большой съезд — раз в году, как вода в межень пойдёт и степь просохнет. Через месяц, стало быть, или около того. Съедутся все. Степняки полон пригонят, с юга караван придёт — большой, каждый год ходит, с серебром на закуп. Купцы мои уже вниз потянулись, кто с товаром — под тот же съезд, там же не одними людьми торгуют, там ярмарка на всю Вологу… — Он вдруг осёкся и поглядел на меня внимательно. — Кормчий. А чего это у тебя лицо такое?

— Какое?

— А вот такое, как тогда, перед Лобановым двором.

Я поглядел на Грека. Грек глядел на меня — давно уже глядел, поверх кружки, и в прищуре его не было ни удивления, ни вопроса. Дед всё понял раньше Радко.

— Я вчера старикам сказал одну вещь, — проговорил я медленно. — Зачем доить своих, если ниже по реке есть чужие. Те, что людей наших в полон гонят.

— Сказал, значит, — кивнул Грек.

— Сказал. Только я думал — это дело нескорое. За Вологу с двумя стволами не ходят.

— А с четырьмя? — спросил дед просто.

Стало совсем тихо. Радко переводил глаза с меня на Грека и обратно, и рот у него открывался и закрывался — впервые на моей памяти беззвучно.

— Третий гром на моей кузне доспевает, — сказал я. — Четвёртая следом встанет.

— А у меня, — сказал Грек, — зелейного припасу наварено столько, что твоей кузне и не снилось. Я ж не сидел сложа руки, Кормчий. Я ж знал, что ты вернёшься.

И дед улыбнулся — первый раз за вечер, одними углами рта, и улыбка у него вышла такая, что Гнус рядом со мной перекрестился.

— Погодите… — Радко наконец обрёл голос. Он встал, опёрся о стол обеими руками и оглядел нас всех — меня, Грека, Беса с пирогом, Рыжего. — Погодите. Вы что это… вы это что — всерьёз? На Холопий городок? На княжий торг? Да там… да вы знаете, что там⁈ Там стены! Там гарнизон! Там степняков одних в съезд — сотни! Там…

— Радко, — сказал я.

— Что⁈

— Сколько на том торгу за год наших продают?

Радко замолчал. Сел. Поглядел на свои руки.

— Купцы бают — сотни за лето а то и тысячи, — сказал он тихо, без всякого крика, и стало слышно, какой у него голос, когда он не торгует. — Баб, детишек… Детишки дороже идут. Их на юг возят, далеко, оттуда не возвращаются… — Он поднял голову. — Кормчий. А возьмёшь меня с собой? Я не воин, ты не думай, я знаю, что не воин. Но я торговый. Я цены знаю, ряды ихние знаю, у меня там знакомцы сидят… Я тебе весь тот торг по дворам распишу. Только… — он сглотнул, — только ты их там всех погроми, а? Вот всех — и погроми.

Я поглядел на него. Потом на Грека. Потом на своих — Бес уже скалился, Рыжий доедал пирог с таким лицом, будто ему объявили сбор, Гнус что-то считал на пальцах, шевеля губами.

— Возьму, — сказал я. — Всех возьму. И знаешь, Радко, что самое смешное?

— Что?

— Они там серебро копят к съезду. Со всего юга везут — людей покупать. — Я взял пирог. — Вот на их серебро я и буду строить реку, где людьми не торгуют.

Грек крякнул и поднял кружку.

— За межень, — сказал дед.

* * *

Со двора Радко мы ушли за полночь, и ушли не домой.

Гнуса отдирали от третьего подноса силой — они с хозяином уже рядили, как встанут лавкой на Холопьем торгу «опосля погрома», — но, услыхав, куда идём, он утёрся и побежал первым.

У мостков Третьякова двора ждали. Две лодки покачивались у свай: в первой Клещ, Бугай да Ворон на корме, во второй Волк со скучающей рожей.

— Ночная прогулка? — Волк оглядел нашу четвёрку и пустые лодки. — Люблю. В прошлый раз мы на такой прогулке Лобанов двор обнесли.

— В этот раз тише будет. Ворон — к мельнице.

Клещ, уже взявшийся за весло, замер.

— К мельнице? — Он поглядел на меня, на Волка, снова на меня. — Это за сундуками, что ль? Поднимать?

— Поднимать.

— Так ты ж сам говорил — пущай лежат! Полтора месяца прошло, какая там пыль осела! — Он бросил весло и развернулся ко мне всем телом. — Кормчий. Ты нас среди ночи поднял. С отдыху. Всех разом. Ты так просто ничего не делаешь. Говори, что за дело.

Стало тихо. Только вода шлёпала под бортами.

— Ой, мужики-и… — Гнус уселся на банку и завёл — тем самым голосом, каким он у костра начинает про сома в три сажени. — Что я вам сейчас расскажу — вы вёсла погрызёте. Мы у Радко сидели, а к Радко нынче все купцы ходят, вся река ему в ухо шепчет…

— Короче, — сказал Волк.

— А короче нельзя! — обиделся Гнус. — Короче правда не влазит!.. Внизу, на стрелке, где Молгва в Вологу падает, торжище стоит. Холопьим городком зовётся. И знаете, мужики, почему холопьим? — Он обвёл лодки глазом, выдержал паузу, как заправский сказитель. — Потому что там людьми торгуют. Как скотиной. Ряды стоят, а в рядах — наши. Бабы. Детишки малые. Степняки по вёснам полон с набегов пригоняют — и в ряды. А князь тамошний… — Гнус поднял палец, — князь с каждой проданной головушки долю берёт! И Орде с той доли дань платит! Всё честь по чести у них, всё по закону — вот такой у них, мужики, закон!

— И через месяц у них съезд, — добил Бес, жёстко, без всяких сказительских пауз. — Большой торг. С юга серебро повезут — наших закупать. Сотнями за лето, купцы божатся. Детишки дороже всех идут.

Тишина стала другой. Я знал эту тишину. Она бывает перед тем, как ватага звереет.

— Паскуды, — сказал вдруг Бугай.

Все обернулись. Бугай говорил редко, а такого слова от него