Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

Моя ватага. Месяц назад — три десятка ножей. Нынче вот это всё.

Я доедал кашу, когда у ворот стало тихо.

Так тихо становится, когда входит кто-то, кого знают. Я поднял глаза. Через двор, мимо козел с оружием, мимо притихших игроков, шёл Путята и по лицу его я всё увидел раньше, чем он дошёл.

— От стариков я. Велели передать, чтоб зашёл. — Он помолчал и не удержался: — Долго сидели. До сумерек. Гордяту, говорят, водой отпаивали.

Двор навострил уши весь, до последнего храпевшего.

— Зайду, — сказал я и встал.

— Кормчий! — не выдержал Бес от стола, с костями в кулаке. — Ну хоть намекни — что там? Сладилось, нет?

Я поглядел на Путяту. Путята глядел в сторону, но улыбался.

— Каша не остынет — узнаете.

И двор заорал так, что с крыши снялись голуби. Эти черти всё поняли.

* * *

Мы шли вчетвером — я, Бес, Рыжий да Гнус. Город вокруг работал. После всякой осады дел куча. Праздник назавтра объявили, так что народ готовился. От посада тянуло гарью, там ещё копались — бабы разбирали своё, мужики таскали уцелевшее. У колодцев и на перекрёстках собирался народ, обсуждая случившееся. Замолкали, когда мы шли мимо, и глядели вслед. Кто кланялся, кто вслух благодарил. Один пьяный у тына заорал здравицу и сам себя уронил.

Радость в городе была. Только она не плясала — она стучала топором. Живые стучат, вот и вся радость после осады.

— Кормчий, — не выдержал Бес на втором перекрёстке. — Ну⁈ Я ж лопну. Чего старики?

— Согласны. Серебро дают — на флот, на верфь.

— И всё? Вот так просто?

— Не просто. Гордята орал вначале, но быстро выдохся.

— А сонный чего?

— Сонный сказал: серебро наше, счёт вести будем. Обманешь на резану — узнаешь, за что нас боятся.

Бес захохотал так, что с ближнего тына свалился кот.

— Они платят, корабли наши — и они же грозятся! Люблю торговых! Весёлые ребята!

— Пришли, — сказал Рыжий.

Гончарный конец жил тише прочих. Третий двор от угла глядел на улицу воротами такой синевы, что видно было даже в сумерках. За воротами горел огонь и пахло пирогами.

Створка распахнулась раньше, чем мы постучали.

— КОРМЧИЙ!!! — Радко раскинул руки во всю ширь ворот. — Пришёл! Нет, вы гляньте на него — пришёл! Клянусь всеми святыми, а я что говорил⁈ Я весь день говорю: придёт! Слово дал — придёт! А мне не верят!

— Кто тебе не верит, — донеслось со двора. — Я тебе слова не сказал. Я тебя не слушаю с обеда, дурака.

— Вот! Вот так весь день! — Радко даже не сбился. — Заходите, гости дорогие, заходите! Пироги! С визигой, с зайчатиной, с горохом! Три подноса напёк! Спрашивается — куда три подноса? А я знал! Сердцем чуял!

За столом под навесом сидел Грек. Сухой, седой, в старом кафтане с прожжённой грудью. Перед ним стояла кружка и лежал початый пирог, и по всему было видать, что сидит дед давно и уходить не собирается.

— Явился, — сказал он мне вместо здравствуй. — Ну иди сюда, дай погляжу.

Я подошёл. Он оглядел меня снизу вверх.

— Худой, — вынес он. — Палёный. И рожа наглая, как была. Садись, чего стоишь. — Он подвинулся на лавке, освобождая место рядом с собой, и это у Грека стоило иных объятий. — Я как гром твой утром услыхал — сразу понял: ты. Кто ж ещё, мать твою так. Весь город обосрался, а я сижу и думаю: ну, явился, зараза. Живой.

— Живой, — согласился я и сел.

— Это хорошо. — Он придвинул мне кружку. — Это ты молодец. А то тут без тебя такое было — вспомнить тошно. Этот вон, — кивок на Радко, — три дня осады мне в ухо ныл: пропали, пропали. Я ему говорю: заткнись, торгаш, Кормчий придёт. Не потому что я в тебя верую, понял, не возгордись. А потому что ты, паскуда, должен мне остался. За селитру. Должники — они живучие.

— Я ныл⁈ — взвился Радко, грохая подносом о стол. — Я⁈ Да я весь Гончарный конец держал! Ко мне бабы приходили — плакали, а я им что говорил? Я им говорил: не реветь! Придёт гром с низовьев — всех спасёт! Вот этими устами!..

— Этими устами ты пироги жрал, — сказал Грек. — В два ряда. Я видел.

— Это я с горя!

Бес уже лежал на столе. Гнус подвывал. Рыжий молча взял пирог, откусил и тут же второй цапнул. Значит вкусно.

— Ладно, — Грек отмахнулся от Радко, как от мухи, и повернулся ко мне. — Будет лаяться. Рассказывай, Кормчий. Всё рассказывай. А потом… — он глянул на меня из-под седых бровей, и в глазах у деда стояло то, что он никогда бы не сказал словами, — потом и мы тебе кое-чего расскажем. Тут у Радко новости водятся. Такие, что твоему грому понравятся.

Рассказывал я недолго — как умею. Подготовились, заставы снесли, на Яру гридь оставили, Глеба взяли, Вепря кончили. Радко всё равно ахал на каждом слове, всплёскивал руками и переспрашивал «а он что? а ты что?», а Грек слушал молча, жевал пирог и кивал изредка.

— … и стало быть, старики дали серебро, — закончил я. — Верфь ставить будут. Флот строить для меня. Глотку убираю.

— Глотку, — повторил Грек со вкусом. — Давно пора. Мытари, мать их. У меня через эту Глотку купорос втридорога выходит.

— Купорос! — Радко подскочил, будто его этим купоросом ткнули. — Вот! Вот про это я и говорю! Кормчий, ты сядь… ты и так сидишь — ну так слушай! Ты думаешь, Глотка — это всё? Глотка — это тьфу! Мелочь! Ты знаешь, что мне купцы рассказывают? Ко мне ж все ходят, у меня ж лавка теперь — во! У меня приезжие с низовий сидят, мёд пьют, языками чешут — а Радко слушает! Радко всё слушает!

— Ближе к делу, — сказал Грек. — До утра будешь подъезжать.

— Молчи, отрава! Я подвожу! — Радко перегнулся через стол и понизил голос до того шёпота, которым можно глушить рыбу. — Стрелка. Там, где наша Молгва в Вологу падает. Знаешь, что там стоит?

— Город княжий, — сказал я. — Знаю.

— Город! — Радко всплеснул руками. — Город — это стены да церква! А при городе, чуть выше по стрелке, — торжище! Холопий городок зовётся! И знаешь, чем он холопий? — Он оглядел нас всех по очереди. — Людьми, Кормчий. Там людьми торгуют. Большой торг, старый, со всей степи туда полон гонят. Весной степняки за зиму набранное пригоняют, с