Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

И так — вся стена. Стреляли жадно, с приговором, с руганью, поминая каждый своё. Сутки эти люди слушали, как лесные поют над их пепелищем, и не чаяли дожить до расплаты. Дожили.

Волна под стеной сломалась. Уцелевшие покатились назад, вдоль кромки, обратно на свой мыс, меж двух смертей.

Путята опустил лук и поглядел под навес. Сновид лежал, как лежал, — и грудь его ходила. Мелко, редко, но ходила.

Ты гляди, брат. Утро пришло, а мы с тобой оба тут. Обманул я тебя, выходит, — не догнал.

А в кармане меж горящей плотиной и городом метались три большие лодьи.

Путята следил за ними сквозь дым. Вниз им дороги не было — вся река поперёк стояла огнём. Вверх, в обход плотины краем, сунулась было передняя, под красной птицей: выгребла на чистое, взяла разгон — и с чёрного корабля ударил гром, и столб воды встал у самой её скулы, окатив палубу. Лодья шарахнулась назад, в дым, как ошпаренная. Кормовое ядро легло следом, в корму второй, — щепа брызнула над бортом, и обе забились обратно в карман, под завесу дыма, откуда доносилась теперь только ругань. Спорили там. Орали друг на друга два князя, у которых только что было войско, флот и город в горсти.

— Не выпускает, — сказал Твердило. Он говорил это уже третий раз за утро, и всякий раз тише. — Воевода… он их там до света продержит, а по свету добьёт.

Путята не ответил.

Он стоял, опершись о зубец, и смотрел на корабль что стоял посреди реки хозяином. Небо на востоке серело. Пожар опадал, плотина догорала, расползаясь горящими остовами, и в рассветной мгле уже проступало всё, что осталось от глебовской силы: битый мыс, красная отмель, дым да три запертые лодьи.

Город стоял. Люди на стене смеялись, плакали, обнимались. Гюрята сидел под зубцом, обхватив свой топор, и глядел в одну точку.

А Путята стоял и не знал, куда себя деть.

Он всё сделал этой ночью. Со всеми простился, всё роздал и умер ещё затемно, деловито и без слёз, как умирают старые вояки, — осталось только тело донести. И вот рассвет, а тело живое. Стоит на стене, дышит, и сыновья живы оба, и дом на Гончарной цел, и лампадка там, поди, догорает третья — впустую, выходит, горела… нет, не впустую. Иди спать, Любава. Дожили.

С этим ещё предстояло свыкнуться. Дожить до вечера и свыкнуться.

А потом он поглядел на реку — и по хребту, поверх всей этой оторопи, потёк холод.

Кто-то пришёл и одной ночью съел войско. И где-то там, на палубе, стоял сейчас человек, который это придумал, — а Путята даже не знал его имени.

Хотя нет. Врёшь, старый.

Он вдруг вспомнил наглого, молодого наёмника с холодными глазами, который сидел перед ним полтора месяца назад, говорил про Глеба как про решённое дело.

«Очищу реку», — сказал тогда наёмник.

Путята поглядел на догорающую плотину и на красную отмель.

— А ведь и очистил, — сказал он вслух.

Глава 20

— Заряжай!

— Стакан пошёл! — Хвощ.

— Ор-рудие готовьсь! — Кутырь с кормы.

«Разящий» шёл к мысу малым ходом, и палуба его работала. Прон загонял пыж, Кувалда стоял над стволом с прибойником, Окунь тащил зелье, Луня у ларя вёл счёт стаканам, шевеля губами. Никто не бегал. Все ходили каждый свою дорожку, протоптанную сотней учений, и в этой правильной суете было больше грозы, чем в любом крике.

Я стоял на потеси.

Из воды меня выдернули багром на «Навь» — но «Навь» была не тем местом, где мне стоило находиться. Моё место уже вело огонь из пушек, и когда Щукарь на развороте прошёл у него под самым бортом, я не стал ждать сходней. Разбег в три шага, планширь под ногу. Два корабля сошлись на один вздох, а я уже катился по настилу «Разящего», и Клещ ловил меня за шиворот, как мальчишку.

— Кормчий⁈ Ты ж мокрый весь…

— Потесь дай.

Он дал. Ладонь легла на дерево, и река снова заговорила со мной, показывая корпуса и шевеление у плотины. И меня взял злой, весёлый азарт, знакомый ещё по той жизни. Азарт человека, которого вернули на мостик посреди шторма. Поплавал — и будет. Моя работа ждала у двух стволов и просила огня.

— Клещ! Правый табань, левый навались! Кладу борт к мысу!

— Есть борт к мысу!

«Разящий» покатился, разворачиваясь всем боком к пологому берегу. Мыс горел кострами, и меж костров металось стадо — сотни лесных, сбитых в кучи, которых десятники разгоняли и не могли разогнать. Они жались друг к другу, как жмётся всякая тварь под грозой. А гроза стояла на воде и глядела на них двумя жерлами.

Хвощ припал к колоде, повёл стволом — и вдруг обернулся ко мне. Лицо у него было чёрное от копоти, и на чёрном белели одни глаза.

— Кормчий. Это ж они посад резали? — Он мотнул головой на берег. — По дворам ходили? Детишек в полон вязали? Вильцы это⁈

— Они.

— Ну, стало быть, за всё разом. — Он снова лёг на колоду, и голос его сел на тот лад, каким он говорил только со своей пушкой. — Готов первый!

— Готов второй!

Стадо у воды увидело наведённые жерла. Передние заорали, подались назад, задние напёрли — и куча сбилась ещё плотней, самой себе на погибель.

— За посад, — сказал я. — За полон. За всех, кого не досчитаются.

И бросил руку:

— БЕЙ!

Два грома слились в один.

Двойной веер накрыл кучу во всю ширину — и куча осела. Передние два ряда легли на песок, третий переломило пополам, а над лежащими ещё стоял, шатаясь, десятник в наборной броне, которого броня не спасла, а только додержала на ногах лишний вздох. Он сел на колени и завалился поперёк своих.

Песок у воды почернел. Потом заблестел.

— Заряжай! — Хвощ уже орал через плечо. — Банник! Мокрым его, мокрым — ствол горячий! Стакан давай!

— Ор-рудие готовьсь! — Кутырь.

И пошло тактами, как бьют кузнецы в две руки. Носовое — гром. Пока Хвощов расчёт банит и катит стакан, кормовое — гром. Скороговорка без единого сбоя: «Банник! — Есть! — Стакан! — Пошёл! — Пыж добей! — Готов!» — мерная, спокойная, страшная песня. Между громами с берега доносился вой, и в третьем такте я перенёс огонь.

— Хвощ! Правее, у большого костра — столбы их жертвенники видишь? Возле них жмутся!

— Вижу! Стой, милая… БЕЙ!

Веер лёг по кругу лесного капища. Резные столбы с рожами срезало и