Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

Порта больше не было. Мостки, вымолы, амбары, весовая изба, крановый ворот, на который он сам, молодым, ставил сваи, — всё это было теперь чёрное, битое, и меж свай качалась мёртвая вода с мёртвыми людьми. За порт вчера дрались до третьего пота. Ополчение стояло на берегу насмерть — мужики, которым он сам, положа руку, не дал бы столько времени, — держали мостки до полудня, пока с посада выводили баб и детишек. Потом пятились улицами, огрызаясь, поджигая за собой дома, и последних втаскивали на стену на верёвках. Посад догорал до сих пор — зарево стояло за городом вполнеба, и оттуда, из зарева, ночью доносилось то, отчего люди на стене переставали спать.

Вильцы гуляли по пепелищу. Искали, кого проглядели.

А на мысу, ниже города, горели их костры и у воды штабелями лежали плоты и лестницы. Свежий тёс белел даже в темноте. Днём Путята с этой самой стены смотрел, как их вяжут.

Ещё плотина поперёк всей реки, борт к борту, да с настилом. Глеб создал себе мост, по которому утром пойдет пехота. Путята был воеводой долго и цену этому замыслу знал точную: стена у порта низкая, длинная, людей на ней — вполовину от нужного. Продержатся подольше, если Бог даст злости.

Он оперся о зубец и вдруг подумал про жену.

Любава сейчас не спит. Сидит в доме на Гончарной, у образов, и лампадка у неё, поди, уже третья за ночь. Она всегда его так ждала — из походов, из замирений, из усобиц — и всякий раз дожидалась, и уже внуков нянчила с этим своим ожиданием. Старший сын двоих ей принёс, младший троих. Оба сына нынче на стенах. Старший здесь, у порта, сотником над ополчением. Младший на закатной стене, при воротах.

Всех положат в один день. Обоих сыновей, и его, и город.

А вывезти нельзя. Он думал об этом третьего дня, когда флот только показался, — собрать баб, детишек, стариков, дать обоз, увести лесной дорогой на полночь… Дозор вернулся к вечеру и сказал, что дороги крыты. Глебовы разъезды стоят на всех выездах и лесную тропу стерегут тоже. Князь запер город со всех сторон ещё до первой стрелы. Умный князь. Обстоятельный. Никто не выйдет, не вбежит, и помощи ждать неоткуда.

Молиться, что ли. Любава молится — за троих разом, поди, и горит её лампадка… А он не умел. Вся жизнь в боях отучила: какие боги такое терпят — те и без его поклонов обойдутся.

Был, правда, один. Не бог — наёмник.

Путята усмехнулся в бороду, криво. Месяца полтора тому сидел перед ним молодой, наглый человек, с холодными глазами и обещал очистить реку от Глеба. Не хвастал даже, вот что помнилось. Говорил, как о решённом, будто реку уже поделил. И ведь поверилось тогда, старому дураку, — было в нём что-то такое, от чего верилось… Где ты теперь, Кормчий? Взял серебро да сгинул в низовья — то ли Глеб тебя словил, то ли степь, то ли своя же ватага ножом под ребро. Обещал реку очистить. Очистил. Вон она, чистая, — глебовские борта от берега до берега.

— Воевода. — Сзади подошёл сотник стражи, Твердило, хмурый, с перевязанной головой. — Ходил я по нижним улицам, как велел. Неспокойно там.

— Что?

— Шепчутся. У Гончарного конца собирались мужики, человек десять, — мол, чего ждать, покуда всех вырежут, надо к князю послов слать, ворота открыть, он-де торговых не тронет, ему город целым нужен… — Твердило сплюнул. — Я двоих взял, что громче орали. В порубе сидят. А шёпот, воевода, не возьмёшь — он ползёт.

Путята помолчал. Шёпот. Всегда этот шёпот — в каждом осаждённом городе, в каждую последнюю ночь, и всегда находятся эти десять человек у Гончарного конца. Своим умом дошли или подсказал кто?

— Пусть сидят. Утром разберём. — Он поглядел на восток. Небо над лесом ещё стояло чёрное, но черноте этой оставалось недолго. — Иди, Твердило. Подымай сменных. Есть у нас немного времени.

Сотник ушёл. Путята остался у зубца.

Ну что, старый. Вот и вся твоя служба, вот и весь итог: стена да утро, до которого лучше бы не досыпать. Он потрогал рукоять топора и оскалился в темноту, туда, где горели чужие костры.

Приходите, гости. Затворы у нас худые, зато угощение доброе. Кому-то из вас до полудня тоже не дожить.

А с реки, снизу, из-за мыса, потянуло вдруг ровным, низовым ветром, в сторону плотины.

Ветер окреп.

Путята почуял его щекой и удивился. Такой ветер в эту пору редок, и добра от него городу не было никакого, потому что по такому ветру глебовским стругам сподручней подходить к стене. Он поглядел на реку и уже отворачивался, когда глаз зацепил движение.

Снизу, из-за тёмного мыса, по воде шли паруса.

Он сощурился. Четыре. Шли вразброс, веером, и шли ходко — ветер нёс их прямо на плотину. Путята решил было, что это Глебово подкрепление подтягивается к утру, и в груди стало ещё на камень тяжелее. А потом он разглядел, что струги битые. Борта у них были ободраны, у одного зияла дыра над самой водой, и палубы…

Палубы стояли пустые. Только на корме каждого чернела одинокая фигура у правила.

— Твердило, — позвал он, не отрывая глаз. — Поди сюда. Глянь.

Сотник подошёл, глянул — и замер.

— Это чего ж такое, воевода? Куда они?

— В плотину идут, — сказал Путята медленно, ещё сам себе не веря. — Прямо в лоб идут.

— Так там же… — Твердило осёкся. Дошло и до него.

По стене уже поднималось. Кто-то увидел, ткнул соседа, сосед третьего, и вдоль всего боевого хода зашуршало, забормотало, полезли к зубцам заспанные головы. Гюрята прибежал со своими стрелами в охапке и втиснулся рядом.

— Дядька Путята! Чьи это⁈ Наши⁈

Путята перебрал в голове всех, кого мог, — и никого не нашёл. У соседей флота нет. Володетели за лесами, им до Устья дела нет. Низовые городки сами под Глебом стонут. На всей реке некому — а вот же они, идут, четыре битых струга под парусами, и с плотины их уже увидели. Там ударило било, раз, другой, и по настилу забегали огни.

А потом над водой полетела песня.

Далёкая, рваная ветром, — но ветер нёс её к стене, и Путята расслышал. Пели с тех стругов. Несколько глоток, вразнобой, зло и весело, как поют на последней гулянке. Слов