Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

— Рыжий. — Голос с лавки. — Рыжий, ты чего?

Он разжал руку. Верёвка на правиле давно была проверена, а он всё держал её и тянул, так что пальцы онемели.

— Ничего.

Кривой — тощий, с раздавленным носом — глядел на него снизу вверх и трясся. Рядом Сом вцепился в весло обеими руками и раскачивался. Опара смотрел в темноту и не моргал. На носу кто-то молился, повторяя одно слово, и это было хуже всего: молитва расползалась по лавкам, как холодная вода.

До мыса ещё полверсты, а они уже разваливались.

Рыжий встал.

Он не умел говорить, потому что слова у него выходили тяжёлые, как чурбаки, и падали куда попало. Но сейчас говорить было надо, потому что больше некому.

— Кривой.

Тот вскинулся.

— Гребёшь, как на Яру грёб. Ровно, за Медведем. До мыса.

— Так ведь…

— А за мысом я скажу вам бросить весло — и в воду. Левый берег, там мелко. — Он поглядел на них. — Кормчий сказал: спрыгнете живыми. Я говорю: спрыгнете живыми. Двое сказали. Хватит.

Молитва на носу оборвалась на полуслове.

Они глядели на него, и Рыжий знал, что они видят здоровенного мужика, который за весь поход сказал слов меньше, чем иные говорят за обедом, и который сейчас стоит спокойно посреди восьми бочек, хотя ему вести эту лодью до самого врага. Стоять спокойно, когда внутри горит изба, он умел с детства.

— Гребём, — сказал Сом. Голос сел, но трясти его перестало. — Чего уж.

Рыжий кивнул и снова взялся за правило.

Под Городцом фитиль отсырел и потух — он тогда сам его укладывал, сам проверял, — и Кормчий тогда отпихнул его рукой и сунул «Драконий Зуб» прямо в бочку. И чуть не погиб. Ярик после не сказал ни слова и не винил его. А Рыжий носил это в себе.

Сегодня осечки не будет.

Впереди в сером сумраке шёл первый брандер. Кормчий стоял у правила чёрным столбом и не оглядывался. Сзади пыхтел третий — там Бес что-то втолковывал своим и, судя по голосу, ещё и посмеивался. Дальше шёл Гнус и уже мурлыкал себе под нос, потому что молчать он не умел даже сейчас.

Ветер тянул в спину, ровно, без порывов.

А за мысом небо было жёлтым от чужих костров, и в этом жёлтом проглядывали стены Устья.

Там, за стенами, сейчас сидели по домам чьи-то бабы и чьи-то дети и ждали, что будет утром.

Рыжий поглядел на них и проверил узел ещё раз.

Мыс уходил вправо, и река открывалась.

Рыжий видел, как первый брандер вышел из-за черноты берега на светлую воду. Вскоре и ему открылся вид на город.

Устье стояло на мысу. За городскими стенами горел посад. Полоса огня тянулась версты на полторы, и дым стелился над ней низко, прижатый ветром к земле. В дыму бродили факелы. Там ещё ходили и выискивали, чего не сгорело.

Стены были целы. По ним стояли люди кучками и жгли огни, и от этого казалось, что город моргает. Порт тоже частично пострадал вместе с посадом.

А перед городом лежала плотина.

Струги стояли поперёк реки, запирая порт. Борт к борту, притянутые канатами так, что между ними не прошла бы и лодка. Поверх бортов настелили досок, и по настилу ходили люди, свободно, как по улице. Мачты стояли лесом.

За плотиной, ближе к городу, поднимались три большие лодьи. Над самой высокой висела красная тряпка с птицей. Над соседней белая, с чёрным кабаном.

У берега, где под стеной мель, покачивались плоты. На них лежали лестницы и вокруг них копошились люди.

Вода перед плотиной была грязная. По ней плыли доски, вёсла, короба, полузатопленная лодка кверху днищем. И мёртвые. Их несло вниз по течению. Один прошёл в двух саженях от борта — мужик в холщовой рубахе, лицом вниз, руки раскинуты.

Кто-то на лавке застонал.

— Не глядеть, — сказал Рыжий. — Гребите.

— Мамочки родные… — выдохнул Кривой. — Рыжий, там же тьма их…

— Гребите.

Он высматривал своё место. Правая четверть, где струги стояли ровно и где по настилу бегали люди. Кормчий уходил в середину, где гуще всего. Бес забирал левее. Гнус правил к берегу, к плотам с лестницами.

Ветер ударил в спину сильнее. Они вышли из тени мыса на открытую воду, и он взял их всей грудью.

Впереди Ярик поднял руку.

Рыжий рыкнул.

— Парус.

Тимоха у мачты дёрнул снасть. Щукарь показывал ему трижды, и он не сплоховал. Рей упал, парус развернулся, хлопнул и надулся.

Струг дёрнуло. Он пошёл так, как не ходил ни разу за эти два дня. Вода зашипела вдоль борта, правило налилось под ладонями силой.

— Вёсла бросай! За борт! Пошли!

Они посыпались. На один вздох замешкались, а потом Сом бросил весло на настил и махнул через борт, за ним Опара, за ним ещё двое разом. Кривой застрял у борта, вцепился в него обеими руками и глядел вниз, на чёрную воду.

Рыжий шагнул к нему и взял за шиворот.

— Плавать умеешь?

— У-умею…

— Тогда чего?

— Так холодная…

Он поднял его и перекинул через борт. Всплеск. Отфыркиваясь, Кривой заработал руками к берегу.

Последним стоял Тимоха.

— Рыжий… а ты? Я плаваю хорошо, я б остался. Вдвоём-то оно сподручней.

— Иди. — Рыжий кивнул на плотину. — Там пекло, парень. Тебе туда незачем.

— Так и тебе…

— А мне по-другому нельзя. Хочешь остаться — к кораблям нашим иди.

Тимоха постоял ещё вздох. Потом сунул ему в руку что-то маленькое и тёплое, перекрестился и прыгнул. Рыжий разжал ладонь. На ней лежал медный крестик на порванном гайтане.

На струге стало тихо. Гудел ветер в парусе, шипела вода вдоль борта, спереди наплывал гул чужого лагеря. А на струге было тихо, потому что на нём остался один человек.

Рыжий сунул крестик за пазуху и поглядел вправо и влево.

Ярик стоял впереди у правила чёрным столбом. Бес левее подпрыгнул и махнул рукой, будто на гулянье. Гнус шёл с краю, дальше всех.

Четверо на четырёх плавучих кострах, и полверсты до чужого флота.

Он положил обе руки на правило, поймал курс и повёл струг в правую четверть плотины.

Заметили их не сразу.

На плотине увидели четыре струга, идущие снизу под парусами. Струги были свои, глебовские, битые в бою. Кто-то на настиле остановился, приложил ладонь к глазам, потом махнул рукой — свои, мол.

Потом увидели, что на палубах пусто.

Крик пошёл по настилу. Побежали к бортам, побежали