Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

Стало тихо. Кто-то из молодых сдавленно кашлянул.

— Город? — спросил я.

— Город заперт. Ворота на реку закрыты, на стенах народ стоит, факелы жгут. Посад за стеной горит — не весь, но горит, я зарево видал за городом. Стало быть, вильцы уже там гуляют. — Гнус поднял голову. — А главное вот что, Кормчий. Они, вроде как, удара-то и не ждут. Я так думаю — с рассветом пойдут. Или с другим рассветом, но не позже.

Вот и всё. Вот и весь наш запас времени.

— В лоб туда сунуться — это как? — спросил Клещ, ни к кому не обращаясь.

— Это никак, — сказал Гнус. — Это, Клещ, мы дойдём до плотины и в неё воткнёмся. И станут они нас с трёх сторон облеплять, покуда не облепят.

— Пушки…

— Пушки твои по первому ряду отработают, а из второго ряда к нам полезут как тараканы. Их там тьма, Клещ.

По палубе прошло нехорошее движение, когда люди начинают переглядываться, а не глядеть на командира.

Из темноты подал голос кто-то из новых:

— Кормчий… а может…

— Договаривай, — сказал я.

— Может, оно того… — Голос сел. — Может, назад отойти? Не сдюжим мы против стольких. Их вон сколько, а нас сотня.

Я поглядел туда, где он сидел, и на палубе стало очень тихо. Даже вода вдоль борта, кажется, притихла.

— Как звать?

— Первушей, Кормчий…

— Так вот, Первуша. — Я говорил негромко, но слышали все, до последнего человека. — Мы сюда не реку отдавать пришли. Отойдём — они возьмут город. Возьмут город — вильцы пойдут вниз по реке, и первым на их дороге будет Яр, а вторым Гудимово Замошье, а третьим — Хлынов. Там бабы наши и дети. — Я помолчал. — Отходить некуда.

Первуша молчал.

— И назад мы не пойдём ещё по одной причине, — сказал я. — Потому что у меня всё заготовлено.

Вот тут они и подняли головы.

А Щукарь, который до сих пор сидел на борту и молчал, вдруг крякнул. Громко, на всю суводь. Потом сплюнул в воду, поднялся и махнул рукой:

— Ох, твою ж мать. Я так и знал. Я, братцы, ещё на Яру знал, как он на те гробы смолу катать велел!

— Дед, ты куда? — спросил Бес.

— Куда, куда! — Щукарь уже лез через борт, к своим. — Мужиков брать. Паруса на тех гробах ладить, покуда ночь. Тут вам лясы точить, а мне до рассвета нужно все проверить и смолу правильно разлить! — Он обернулся с борта и ткнул в меня пальцем: — Кормчий! Ветер-то с низу пошёл, чуешь? С вечера потянул. К утру задует как надо, я по ветлам вижу.

— Чую, дед.

— То-то же, что чуешь. — И он полез в темноту, ворча уже себе: — Знал я, знал… вот же окаянный человек…

Волк поглядел ему вслед, потом на меня.

— Смола, — сказал он медленно. — Паруса. Ветер снизу.

— Садись, — сказал я. — Все садитесь. Объясню.

Они расселись, кто где смог. Волк остался стоять, привалившись к мачте, и лицо у него было такое, будто он уже всё сложил и теперь ждёт, когда сложат остальные.

— Гнус говорит: плотина, — начал я. — Верно говорит. Лодьи, связанные канатами, с настилом поверху. Через такое не прорубишься, и обходить негде.

— Вот и я про то, — вставил Клещ мрачно.

— А теперь думай дальше, Клещ. Что такое лодьи, связанные канатами и стоящие борт к борту?

Клещ подумал.

— Стена, — сказал он.

— Дрова, — сказал Хвощ.

Он сказал это тихо, себе под нос, и все обернулись к нему. Хвощ сидел и глядел на меня, и в глазах у него уже стояло понимание. Старый лучник всё понял ещё когда Щукарь ушёл.

— Дрова, — повторил я. — Хвощ верно сказал. Они сами себя связали в поленницу, и облили её смолой. Осталось поднести огня.

По палубе прошёл шорох.

— Четыре струга, — сказал я. — В каждом бочки со смолой, пакля и сухой хворост. Щукарь сейчас их подготовит.

— Погоди, Кормчий, — Клещ подался вперёд. — Ветер-то куда дует?

— Снизу вверх. То есть — прямо на них.

Стало очень тихо.

— Так они ж… — Бес привстал. — Так они ж все разом займутся! Они ж связанные!

— В том и дело, что связанные. — Волк оторвался от мачты. — Канаты рубить надо, а покуда рубишь, второй ряд уже горит. А коли обрежут, так их течением на своих же и понесёт.

— Понесёт, — согласился я. — И вот тут начинается ваша работа. Хвощ, Кутырь, слушайте внимательно, это к вам.

Оба подобрались.

— Пожар их с места сгонит. Кто успеет обрубить канаты и выгрести — тот пойдёт врассыпную. И тут выходим мы. — Я поглядел на них обоих. — «Разящий» и «Навь» встают ниже пожара, поперёк реки. Всё, что вылезет из огня, — ваше. Бить в упор, работать без остановки, как вдоль колонны шли. Только на этот раз они будут гореть, дымить и орать, а мы стоять на чистой воде.

Хвощ медленно провёл ладонью по стволу.

— Сколько зелья брать, Кормчий?

— Всё. Весь запас на палубу. Картечь — отдельно, стаканы под рукой: по горелым в упор картечью, а не ядром.

— Понял. — Хвощ обернулся к своим, и голос у него стал деловой. — Прон! Кувалда! Окунь! Слыхали? Ларь наверх, картузы пересчитать, стаканы к обоим стволам. Луня, письмо своё тащи, будешь считать, чего осталось. Кутырь, у тебя банник разлохматился, я видал — перевяжи нынче же.

— Перевяжу.

— И клин пересмотри. Ты его на четыре пальца ставишь, а он у тебя ходит, я замечал.

— Хвощ, отстань от клина.

— Я отстану, а он тебе уйдёт в самый нужный миг, и будешь ты, как под Яром, воду пугать.

Кутырь набычился, но смолчал. По палубе прошёл смешок, и напряжение немного отпустило — самую малость, ровно настолько, чтобы люди начали дышать.

— Дальше, — сказал я. — Волк.

— Слушаю.

— Ты остаёшься за старшего на обоих кораблях. «Разящий» и «Навь» — на тебе. Клещ на потеси.

Волк выпрямился.

— Погоди-ка. Как это — я за старшего? А ты где будешь?

— А я поведу первый брандер.

Вот теперь на палубе стало по-настоящему тихо.

— Ты? — сказал Волк.

— Я.

— Кормчий, ты в своём уме? — Он шагнул ко мне. — Ты голова всему делу. Ты один эту реку читаешь, ты один эти пушки в дело поставил. И ты хочешь сесть на плавучую поленницу и поехать на ней в самое пекло?

— Хочу.

— А ежели тебя стрелой снимут? Или парус не так возьмёт, или…

— Волк. — Я